Реки не замерзают

Ну, погоди же у меня!» Рождались в голове

фантастические картинки о том, что, будто бы, приедет он однажды в Гусинец

сущим богачом, на персональной «Волге», с карманами, набитыми деньгами. «Лопнет

тогда Колька от зависти. Хватит его удар, — недобро мечтал Петр, — и на

кладбище его — туда и дорога! А Клавка мне в ноги упадет: прости, мол, ошибка

вышла, не признала тебя в свое время. А я — ноль внимания. Я еще и на могиле

его спляшу. А что? Спляшу! Русскую плясовую. Так и завелась в его душе, как раз

в той самой темной ямине, дурная мысль — сплясать на могиле бывшего сотоварища

— пристала, как пластырь к болячке.

Он, как один оставался, так

иной раз и впрямь плясал, воображая невесть что. Вроде бы как репетировал…

* * *

А жизнь шла своим чередом.

Петр Петрович переехал в город Псков, устроился на машзавод, в общежитие

комнату получил… Потом, как время прошло, женился, дите первое родилось, а

через год другой он и квартирой однокомнатной обзавелся. Повезло, что

называется.

«Волга», и сберкнижка со многими нулями, и раздутые от денег карманы… Про

Николая теперь вспоминал редко: так, как выпьет иной раз в праздник какой, но

русская плясовая в памяти засела крепко. Иногда он срывался и зачинал в

квартире дикий танец. Плясал с остервенением, выкидывая ноги высоко вверх.

Детей пугал, а жену - кому сказать? - доводил этим прямо до исступления. Про

Николая с Клавкой краем уха слышал, что тоже где-то в городе обосновались.

Колька мечту свою исполнил, выучился-таки на начальника, важным стал.

Может быть, так и прожил бы

Петр Петрович врозь со старым дружком, не сталкиваясь, как говорится, лбами, да

и позабыл бы того вовсе; раз от разу реже приплясывал бы себе после двухсот

граммов выпитого, попыхивая, как выкипающий самовар, но вмешалась та самая

судьба-судьбинушка. К той поре оттрубил Петр Петрович на родном заводе более

пятнадцати лет. Очередь подходила на расширение жилплощади, так что на досуге

уж обдумывали с женой какую мебель прикупать, но тут принесла нелегкая на их

завод злополучного дружка-приятеля Кольку, теперь уж Николая Антоновича.

Определился тот мастером в соседний цех. Петр Петрович первым про то узнал; а

как узнал — так душа разом и обмерла. Прилила к груди слабость и вязкая тяжесть

обволокла сердце. «И что за напасть? — думал. — Не бить же меня будет, да и не

такой дюжий мужик-то Николай».