Реки не замерзают

А там, в добавок к прочему,

появились еще три чугунных ядра и устрашающего вида огромный мясницкий топор…

— Гражданин, вы имеете

право хранить молчание… — вдруг зачем-то напомнил деду Клюев, хотя  тот до сих

пор не проронил еще ни полслова.

Дукин, тем временем, сделав

вид, что все происходящее его ровным счетом не касается, отошел в сторону, к

стене галереи, и с неизвестной целью начал протирать рукавом мундира шершавые

крашенные доски. Благодаря этому занятию, он так и не увидел самого главного,

того, что потом всю жизнь не будет давать покоя его менее счастливому

напарнику: из заплечной дедовой котомки, как нежданный китайский болванчик,

вдруг выскочила огромная старушечья голова.

вихлял из стороны в сторону, а неестественно широко разинутый рот обнажал

кривые желтые клыки.

— Надоели, оглоеды!

Оставить деда в покое! — зарычала старуха и зычно скомандовала: — Смирно!

Кругом, марш!

Первым выполнил команду Дукин

и зашагал, чеканя шаг, в сторону горотдела.

минут и, поймав нужный такт, пристроился рядом. Их безумный марш, теперь уже на

месте (под удивленные возгласы всего личного состава, включая работников

медвытрезвителя), продолжался еще несколько часов прямо в отделение, пока их

физические к тому возможности полностью не исчерпались…

Через два дня Дукин уехал к

себе на родину, выращивать баклажаны. А Клювов, выйдя в отставку, с ужасом

дожидался каждого вторника и четверга. Именно в ночь под эти дни ему неизменно

снилась огромная старушечья голова, которая, голосом начальника таможни

капитана Верещагина, говорила всегда одни и те же слова:  «За Державу обидно!»…

* * *

Как только браво

марширующая милицейская шеренга скрылась в перспективе улицы Карла Маркса,

леший, наконец, нашел то, что так долго искал.

— Фу ту, ну ты, палки

гнуты, вот же он, — воскликнул он, держа навесу огромную амбарную книгу, — вот

же он, мой документ, еще самим кощеем покойным подписанный.

— Ладно тебе, — подала

голос из-за спины лесная баба, — хорош выпендряться, сдрейфил, так и скажи.

то разошелся: маг, мол, я великий.

— Да я с детства служилых

людей опасаюсь, робею от них и ничего собой поделать не могу, — признался леший

и посетовал: — Да, с Кузьмой мне куда легче обращаться было, послушный был

мужичек, исполнительный, при старом еще режиме воспитанный.

— Все тебе отговорки, —

ехидно хихикнула баба, — а говорил, мол, легкие они, как пушинки.