Я все еще не князь. Книга XV (СИ)

И не особо он оказался высоким, но… Что на голове? Шляпа? Серьезно? Проклятье в шляпе?

Хоть силуэт и напоминал человеческий, но руки были аномально длинными — и еще пальцы словно лезвия.

— Раз, два… — начал он напевать какую-то дурацкую песенку. — Проклятье заберет тебя, три-четыре…

— Да ебтвою! — сплюнул я, — Чет как-то не страшно!

— А так? — раздался голос у меня над ухом, и мы с Лорой синхронно развернулись.

Едва я увидел острые лезвия, как что-то с силой вырвало меня из этого места.

— Лора? — удивился я.

— Ты не поверишь… — послышался ее голос.

Я открыл глаза и понял, что мои руки держит Нахимов. Судя по выражению лица, он был не сильно доволен.

— Так, а теперь ты мне объяснишь, на какой черт ты трогал мою дочь! — зарычал он.

От подобного сюра я даже глупо улыбнулся. Такое случалось только в дешевых комедиях, но не в жизни? Или нет? Ладно, придется раскрыть все карты, я и так долго с этим тянул.

Глава 8

Спорный вопрос!

Кабинет директора КИИМа.

В кабинете в мягких кожаных креслах сидели двое — Романов Петр Петрович и Горький Алексей Максимович.

— Петр Петрович, голубчик, как неосмотрительно! Вы только что потеряли свою самую ценную фигуру! — стараясь скрыть улыбку, произнес директор Горький.

— Победная стратегия порой предусматривает жертвы, дорогой Алексей Максимович! — казалось, для царя не произошло ничего необычного. — Все хорошо.

Директор задумался. Уверенность Романова смутила его.

— Я с вами не согласен, — наконец, ответил Горький.

— Почему?

— Вы позволили Есенину разрушить тюрьму, и ради чего? Чтобы узнать информацию, которую Павел и так бы достал? — Горький любил рассуждать, и иногда его монологи могли длиться несколько часов, и он говорил сугубо по делу, это и нравилось царю в нем. Он не боялся излагать свои мысли открыто, как есть. — Пойти на риск выпустить на волю сотни преступников, подвергнуть опасности персонал тюрьмы. Не считаете ли вы, что это слишком высокая цена? Я не говорю о том, что если эта новость попадет в СМИ, из героя Саша превратится в неуправляемого психа, который может делать все, что заблагорассудится, и ничего ему за это не будет?

Горький встал из кресла и прошел к чайному столику.

Петр Петрович в это время продолжал смотреть на фигуры.

— Слон бьет коня. Шах, — с задумчивым видом произнес он.

Горький не спеша налил две чашки и поставил одну перед царем.