Пусть любить тебя будет больно

– А Лариска при чем здесь? Трахал её?

– Нет, – Серый упал на живот и снова с трудом приподнялся, – наркоту брал, а иногда она у меня. Приезжала поныть, как любит тебя, какая жизнь херовая и несправедливая, пока я дозу героина грел, а она кокс свой тянула со стола через соломинку.

Руслан поднялся с земли и направил пистолет на Серого.

– Мразь ты последняя. У меня, кроме тебя, и нет никого. Я один остался. Лучше б тебя кто пристрелил, или сдох сам от пере доза. Я б тебя, падлу, оплакивал, вспоминал.

– Дай ствол – я сам. Не то сядешь за меня, если найдут.

Руслан засмеялся, запрокинув голову.

– Как благородно, б***ь! Я и так когда-нибудь сяду. Да и тебя вряд ли найдут. Никому ты на хер не нужен, братааан. Никому, кроме меня, не нужен был. Тварь ты! Твааарь! – голос снова сорвался, и в горле все тот же ком с грязью и слезами, и горечь страшная во рту.

– Дай ствол. Или боишься?

– Чего мне уже бояться?

– Что пулю в тебя всажу, – Серый усмехнулся разбитыми губами.

– Не всадишь. Яиц не хватит, да и не успеешь.

– Верно. Дай – я сам.

Протянул грязные, окровавленные руки, и Руслан, тяжело и шумно дыша, дал ему пистолет. Серый поднес ствол ко лбу, глядя Русу в глаза и дрожа всем телом."

"– Страшно, мать твою? Подыхать всегда страшно. Особенно так. Особенно когда умираешь с ощущением – какая ты гнида. С предохранителя сними, – бросил Рус, глядя на бывшего друга и чувствуя, как внутри все разрывается на куски, как какой-то голос нашептывает, что это не он, а наркота.

Усмехнулся – не время ещё. Не сегодня. Даже фортуна, сука, знает об этом. У него дел много незавершенных.

Бешеный подошел к мертвому другу, дернул рукава свитера и рубашки вверх – следы от инъекций. Много. Как уродливым рисунком. Поморщился, глядя в широко распахнутые глаза Серого, но так и не закрыл их. Не захотел.