Пусть любить тебя будет больно

Пока не рухнул на меня обессиленный… тяжело дыша мне в шею, вздрагивая, когда я все еще слегка сжимаю его изнутри.

Отдышался, встал, застегивая ширинку, подхватывая рубашку с пола.

– А вот теперь ухожу. Как и обещал.

На ходу одевается, даже не оборачиваясь, только возле двери остановился и отчетливо сказал:

– Уйдешь к нему – убью обоих. Не угрожаю, просто ставлю перед фактом. Чтоб знала.

– Ты меня теперь под замком держать будешь?

– Нет. Зачем? Я тебе все сказал.

– А сам к ней, да? Объяснения давать?

– Объяснения я даю только тебе, но тебя они не устраивают.

Значит, теперь без них. Просто прими как должное. Ты – моя, а свое я никогда и никому не отдавал.

– Она – твоя, я – твоя. Как нас много у тебя! Не приходи больше! Не прикасайся ко мне никогда!

Не ответил, подхватил пиджак и вышел за дверь, а я разрыдалась, уткнувшись лицом в ковер.

* * *Глотнул воздух, а вместо него горечь оседает на легких, как глоток черного кофе без сахара, и кипятком все внутренности обжигает. Знает, что не было у нее с ним ничего, кожей чувствует.

В глазах ее видел, что не было. ПОКА. Его с ума сводит, что не доверяет, что ненависть во взгляде плещется вместе со страхом и презрением к себе. Нет, она не так Руслана ненавидит, как себя. Сожалеет, прошлое вспоминает, как ей с тем было. Сравнивает и понимает, что спокойней было, легче, проще, и тянет ее туда. В комфорт. К бывшему. Логично и закономерно. Настолько естественно, что от банальности происходящего хочется о стены лоб до черепа расшибать и биться, биться, пока мозги горячие не вытекут. Хочется вытрясти душу из неё, заставить видеть иначе, понимать его поступки, и не может. Увидел с ним, и показалось, что может задушить её, сжать пальцами тонкую шею и давить, пока она дышать не перестанет. За то, что мысль смогла допустить о том, чтобы уйти, о том, чтобы вот так просто все перечеркнуть."

"Дала бы ему время, гребаное время в несколько недель. Он же уже у финиша, пару штрихов – и свободен, но нет, не дает, мешает, сводит с ума.

Впервые брал её, и удовольствие отдавало какой-то агонией и предчувствием конца, оно витало в воздухе – ощущение бессилия и какой-то обреченности. Потому что и правда не хотела, по глазам видел, на языке каплями ее пота чувствовал, стонами впитывал, что ДА, мать ее, не хочет. Не телом, душой не хочет. Уходит от него, просачивается сквозь пальцы, и не удержать насильно, как бы ни старался. Теряет. А отпустить, значит пулю себе в висок. Добровольно.