Эра милосердия

Хочет молчать — его право, это ведь тоже способ защиты. — Наверное, на моём лице выразилось удивление, потому что Глеб пояснил: — Ты не удивляйся, орёл, у нас ведь не только рукопашная. Приходится частенько, как бы это сказать, умом, понимаешь, хитростью схватываться. И когда обвиняемый молчит, он как бы приглашает: валяйте вы свои карты на стол, а я свои приберегу, имею право не в очередь ходить, понял? Я ваши карты погляжу, а потом свои козыри обмозгую. Так что пусть молчит…

— А как же мы будем? — спросил я.

— А очень просто. У нас своё дело — будем с уликами работать. Панков сейчас приедет — даст указания. А Груздев пусть сидит себе, думает. Денёчков пять его совсем трогать не надо — пусть поварится в собственном соку. Он всю свою жизнь за это время переберёт, все свои прегрешения вспомнит! Да ещё прикинет, в чём мог ошибиться, промашку дать, что мы ещё вынюхали, что ему на стол выложим завтра. Это он сейчас от нервного шока спал, а вскорости спать перестанет, это уж будь спок…

Приехал Панков.

Жеглов отрядил меня в его распоряжение, а сам умчался куда-то с Тараскиным.

Панков поставил в угол свои шикарные галоши, на гвоздь повесил зонтик и посмотрел на меня поверх стёкол очков, и снова вид у него был такой, будто он прикидывает, боднуть меня посильнее или можно повременить.

Видимо, решил не бодать меня пока, потому что пожевал усердно верхнюю губу и распорядился:

— Дайте мне протокол осмотра…

Я принёс ему дело, раскрыл на первой странице, а Панков снял с переносицы и принялся тщательно протирать очки.

Делал он это очень неспешно, чистеньким ветхим носовым платком, и я снова подумал, что очки у него какие-то совсем старинные, таких теперь и не носит никто: круглые, без оправы, с жёлтенькой пружинкой и шнурком. Нацепил он окуляры, рассеянно махнул мне рукой — рядом, мол, садись — и принялся читать протокол, делая маленьким золочёным карандашиком какие-то непонятные отметочки на полях. Дочитав, сказал:

— Классическое корыстное убийство.

Обратите внимание, молодой человек: при эмоциональных преступлениях, то есть под воздействием сильных страстей, виновные откровенны. Напротив, при корыстных мотивах они зачастую отрицают вину до последней возможности. Вчера я уже говорил об этом нашему другу Глебу Георгиевичу, но он был несколько… э… самонадеян. Отсюда следует, что, не дожидаясь признания обвиняемого, мы должны доказать его вину при помощи улик, прямых, а также косвенных.