Эра милосердия

 — Я её предупреждал, что вся эта жизнь вокруг Мельпомены добром не кончится…

— Вы имеете в виду её театральное окружение… — уточнил Жеглов и как бы мимоходом спросил: — У вас сейчас как с жилплощадью, нормально?

— Ненормально! — отрезал Груздев и с вызовом добавил: — Но к делу это отношения не имеет…

Он вытащил из кармана пальто носовой платок и вытер вспотевший лоб.

— Как знать, как знать, — неожиданно тонким голосом сказал Жеглов и достал из планшета записку, повертел её в руках и спрятал обратно. — У вас оружие имеется?

Я мог бы поклясться, что при этом неожиданном вопросе Груздев вздрогнул! Взволновался-то он наверняка, потому что снова полез за носовым платком, и я впервые увидел, что до синевы бледный человек может одновременно покрываться испариной.

— Нет… — сказал Груздев медленно и протяжно. — Не может быть… Я как-то не подумал…

— О чём не подумали? — спросил Жеглов спокойно.

— Я совсем забыл о нём…

— Ну-ну… — поторопил Груздева Панков.

— Неужели это из него?.. У меня был наградной пистолет… — Груздев говорил невнятно и с трудом, будто у него сразу и губы, и язык онемели.

Он встал и направился к буфету, но на середине комнаты остановился и повернулся к Панкову:

— Вы нашли?.. Это из него?..

— Покажите, куда вы его положили, — спокойно сказал Панков.

Груздев подошёл к буфету, открыл верхнюю створку, достал оттуда шкатулку, из которой, по словам Нади, пропали драгоценности. Трясущимися руками откинул крышку, тупо уставился внутрь шкатулки.

— Его здесь нет… Я хранил его в шкатулке.

— А взяли когда? — осведомился Жеглов.

Груздев, словно не желая разговаривать с Жегловым, ответил Панкову:

— Я не брал… Поверьте, я не знаю, где он!

Панков развёл руками, будто хотел сказать: «Не знаете, так не знаете, поверим…» — а Жеглов развернул газетный свёрток и показал коробку с патронами Груздеву:

— Вам вот этот предмет знаком?

— Да-а… — глядя куда-то вбок, сказал Груздев.

Трясущимися пальцами он положил в блюдце, стоявшее на буфете, окурок, достал из пачки-десяточка «Дели» папиросу, дунул в мундштук, примял пальцами конец его, закурил. Я видел, как он переживает, мне было тяжело смотреть на него, я отвёл глаза и упёрся взглядом в хрустальную пепельницу на столе. Там по-прежнему лежали окурки, и я вспомнил, что под диктовку Жеглова записал в свой блокнот: «три окурка папирос „Дели“».