Эра милосердия

 — И слюни подбери, мне после тебя без полотенца не утереться…

И горбун наконец раздвинул тонкие змеистые губы:"

"— Сядь, Промокашка, на место. Не мелькай… — И этот противный ворёнок сразу же выполнил его команду.

Лошак прямо от двери прошёл к столу и сразу же, не обращая внимания на остальных, стал хватать со стола куски и жадно, давясь, жрать. Пожевал, пожевал, налил из бутылки стакан водки, залпом хлобыстнул и снова вгрызся в еду, как собака, — желваки комьями прыгали за ушами.

Вошёл в комнату Чугунная Рожа — не знаю, как его звали, но мне он больше нравился под таким названием.

Он уселся верхом на стул и тоже стал меня разглядывать. А я всё ещё стоял у порога и думал о том, как бы я с ними со всеми здесь разобрался, будь у меня в руке автомат мой ППШ, и ещё бы хорошо пару лимонок. Они ведь такие сильные и смелые, когда против них безоружный или если их всемеро больше. Ах как бы хорошо было: гранату на стол, сам на пол, за буфет, и длинной очередью снизу вверх, с боку на бок!

Я бы и Аню их распрекрасную не пожалел — такая же сволочь, бандитка, как они все.

Это через неё сбывали они на пункте питания награбленное продовольствие! Десятки тысяч наворовала вместе с ними, а кольцо с убитой женщины на палец нацепила. Она в углу около буфета стояла, обнимала она себя руками за плечи — так трясло её. Посмотрел я на неё и увидел, что кольца на пальце нет, и от этого чуть не заорал: значит, поверила, зацепил я её, гадину!

Слева от горбуна сидел высокий красивый парень, держа в руках гитару.

Один глаз у него был совершенно неподвижен, и, присматриваясь к его ровному недвижному блеску, я понял, что он у него стеклянный, и помимо воли в башке уже крутились какие-то неподвластные мне колёсики и винтики, услужливо напоминая строчку из сводки-ориентировки: «Разыскивается особо опасный преступник, рецидивист, убийца — Тягунов Алексей Диомидович… Особые приметы — стеклянный протез глазного яблока, цвет — ярко-синий…»

И спиной ко мне в торце стола сидел ещё один бандюга, плечистый, с красным стриженым затылком.

Он мельком посмотрел на меня, когда мы только ввалились, и отвернулся, а я его сослепу, с темноты, и не разглядел. А он, видимо, особого интереса ко мне не имел, сидел, курил самокрутку, плечами метровыми пошевеливал.

Долго смотрел на меня горбун, потом засмеялся дробненько, будто застёжку «молнию» на губах раздёрнул:

— Ну что ж, здравствуй, мил человек.