Эра милосердия

По-прежнему сидя, я просто сказал ему:

— Илья Сергеич, дорогой, я очень рад за вас — мы поймали Фокса, настоящего убийцу… Вы свободны…

Груздев секунду стоял неподвижно, будто не веря своим ушам, он даже закачался с закрытыми глазами, и я испугался, как бы он не упал, но он издал вдруг какой-то совершенно невнятный торжествующий крик, бросился ко мне и стал обнимать, прижимать к себе, и, может быть, потому, что был я совсем неопытный сыщик, но я тоже от души обнимал его, пока мы оба не застеснялись этого порыва, и он чуть отодвинулся от меня и проговорил:

— Это вы всё, Шарапов, голубчик вы мой, милый вы мой… Я в вас сразу поверил… Я вам всё время верил… Спасибо вам сердечное, всю жизнь вас помнить буду… — И ещё что-то в этом роде несвязно, со слезами бормотал Груздев, и я уже почти не слушал его, я думал о том, что Глеб Жеглов снова оказался прав, когда говорил, что Груздев будет нам руки целовать за своё освобождение, но меня не радовало это прекрасное жегловское знание человеческой сути, самого её нутра, потому что человек подчас не волен в своих чувствах и поступках, и в неожиданной радости, и в горе — всё равно.

— Илья Сергеич, всё сложилось так, — сказал я, глядя ему в глаза, — ну, что сомнений в вашей виновности не было… И поэтому вас арестовали…

— Да я всё понимаю! — горячо перебил меня Груздев. — О чём тут говорить…"

"— Тут есть о чём говорить, — сказал я твёрдо. — Я должен извиниться перед вами и за себя… и за своих товарищей. Мы были неправы, подозревая вас. Извините, и… вы свободны. Я вас провожу на выход…

Желтовская крепко обхватила Груздева, словно боясь, что я передумаю, а он, погладив её по голове, протянул мне руку:

— Прощай, Шарапов.

Уже на выходе, помявшись немного, он сказал:

— В нашей жизни очень важно правильно оценивать людей. Особенно если они твои друзья…

Я с удивлением посмотрел на него — к чему это он? А Груздев, будто решившись, закончил:

— У меня характер прямой. Ты меня извини, но я тебе скажу так: плохой человек твой Жеглов.