Эра милосердия

Жеглов достал бутылку водки, лихо — о каблук — вышиб пробку, сказал:

— Сейчас мы её отведаем, злодейку, которая и в тени сорок градусов…

Тогда Коля Тараскин вытащил откуда-то ещё одну бутылку с чуть желтоватой жидкостью, протянул Жеглову:

— Ну-ка, махнём и этого зелья — оно, как говорится, прошло огонь, воду и медные трубы!

Пасюк радостно потёр огромные свои ладони-лопаты:

— Ох, братцы, люблю я домашнюю горилку…

Жеглов протягивал Варе алюминиевую кружку, в которой плескалась горькая прозрачная жидкость, а она смешно качала головой и говорила:

— Не-а! Не-е…

— Ты немножко выпей — только на пользу.

— Вы, товарищ капитан, сейчас похожи на настоящего пиратского капитана…

Жеглов вздёрнул бровь и подбоченился.

— …когда он угощает туземцев «огненной водой», — закончила Варя серьёзно, и мне показалось, что Жеглов рассердился, а Варя подошла ко мне, присела рядом, взяла из моих рук кружку и пригубила слегка:

— За твоё здоровье!.

К вечеру, когда солнце уже повисло на острых верхушках чёрно-зелёного ельника, показался на дороге «фердинанд», раскачивавшийся неуклюже на ухабах, словно Копырин заправлял его не бензином, а самогоном. За ним держались в кильватере два хозотдельских грузовика.

— Отбой! — скомандовал нам Жеглов, а Мамыкин со своей делянки кричал, что копать надо до темноты: они всё-таки на несколько мешков отстали.

— Хоть до утра! — предложил Жеглов. — Правда, нам уже копать нечего — разве что вам подсобить!

И тут я впервые за весь день почувствовал, что притомился немного — с отвычки ломило спину и горели ладони.

Считали мешки. Мамыкин с Жегловым препирались: Мамыкин говорил, что у нас они меньше, чем у них, Жеглов предлагал рассыпать мешок и пересчитать картофелины.