Эра милосердия

И никак не могу вспомнить, знакомые это мне люди или чужие…

Я взял её за руку, и она не отняла свою тоненькую ладошку, и мне ужасно захотелось рассказать ей про удивительный сон, который я видел прошлой зимой в полузаваленном блиндаже на окраине польского города Радом: снился мне перед рассветом синий луг с ослепительно жёлтыми цветами, которые спокойно жевала наша батальонная грустная лошадь Пачка, и я хотел закричать во сне, что надо отогнать её — там мины, — но немота и бессилие сковали меня, и через синий луг побежал к Пачке белобрысый конопатый солдат Любочкин, и во сне кричал я и бился, стараясь остановить его, и проснулся от воя и протяжного грохота, располосованного криком: «Любочкина миной разорвало!»

Но ничего я не сказал про свой запомнившийся с войны сон, а только, наклонившись к ней ближе, негромко пробормотал:

— Варя, сказать вам, о чём я мечтаю?

— Скажите! Мне всегда интересно, кто о чём мечтает!

— Я мечтаю, что когда-нибудь у меня в доме постучат в дверь, я открою и увижу вас…

— А ромашки и васильки? — засмеялась Варя.

— Это неважно. Лишь бы вы пришли…

Она улыбнулась и мягко, осторожно вытащила свою руку из моей. А Жеглов взял у кого-то гитару и быстрым, ловким своим баритончиком запел песню, отбивая на струнах концы фраз.

Мне и песня нравилась, ещё больше нравилось, как поёт её Жеглов, но совсем не нравилось, как смотрит на него Варя. Будто и не кричал Жеглов на неё когда-то во дворе дома по Уланскому переулку — лучше бы она была позлопамятнее! Жеглов спел ещё несколько песен, отдал гитару и стал что-то негромко говорить Варе на ухо; всё время посмеивался он при этом, хищно поблёскивали коричневые его глаза, и полные губы немного оттопыривались, будто держал он в них горячую картошку.

— Да бросьте! Сроду ни в одном кинофильме не было хорошего человека в пенсне! Ни в книге, ни в кино — никогда положительный герой не носил пенсне.

— Варя, да какая же ты положительная? — серьёзно спросил Жеглов. — Ты остро отрицательная — вон, взгляни, как смотрит на меня Шарапов! Зарэжет! И всё из-за тебя!

Я смутился от неожиданности, пробормотал что-то, и Жеглов уже изготовился разобраться со мной как следует, но Тараскин сказал:

— Станция Софрино.