Прорвемся, опера!

Судя по всему, рапорт он потерял, поэтому просто написал внизу чистого листа «Не возражаю», поставил подпись и сегодняшнюю дату и сунул бумажку Толику в руки:

— Вот, пиши рапорт новый, твой с ошибками был, я его выкинул. Принесёшь мне, у руководства я сам подпишу.

А затем Шухов повернулся ко мне и еле слышно, с прищуром пробормотал:

— Смотрите у меня, Васильев… Шустрый больно…

Наконец, после нескольких вспышек камер, Толика выпустили. Он выскочил в коридор и тут же замер, как столб, глядя на серо-жёлтый, чуть помятый в спешке листок с визой шефа.

— Ты, конечно, можешь на этом листе выписать себе премию или взять отгулы, — пошутил я. — Но лучше накидай рапортец на перевод, пока железо горячее.

— Чё-то, похоже, он меня не вызывал, — Толик сощурил глаза и пристально посмотрел на меня."

"— Толян, какая разница? Дело сделано? Сделано! Медали нашёл, признание получил, перевод тоже у тебя в руках.

— А, раз девушка, это мы мигом, — Толя побежал было по коридору, но остановился, повернулся ко мне и сказал: — Спасибо, Паха.

— А что хоть в пакете? — спросил я.

Он остановился и посмотрел внутрь, тут же просиял. Внутри оказались две бутылки дорогой экспортной ржаной водки, крупные красные помидоры, огурцы, буханка чёрного хлеба и здоровенный шмат сала с мясными прожилками.

Ну, генерал не понаслышке знает, как порадовать оперов. Свой человек.

— Вечером, — я махнул рукой. — Спрячь, и Устинову пока не показывай.

Он умчался в наш кабинет, а я спустился на первый этаж. Скандал у дежурного я слышал даже на лестнице. Ермолин уже ушёл со смены, на его место заступил Сурков. Он и отбивался от следователя прокуратуры.

— Ну зачем ты меня вызвал? — негодовал следователь Румянцев, пухлый краснощёкий парень, которому все на вид давали лет двадцать, хотя ему уже за тридцать.

— Положено так, — промямлил усатый дежурный Сурков и неодобрительно зыркнул на Румянцева в ответ. — Вдруг чё случится, а я опять крайний буду. Вдруг его там убили, а потом проверка — и я опять виноват.