Прорвемся, опера!

Пеку помногу, с работы пришла — тесто уже стоит, — тётя Маша достала из благоухающей кастрюли ещё пирожок. — Зарплату-то не платят уже полгода, крутись как хочешь. Ленка хоть дома, помогает мне.

— А сын где? — спросил отец, откусывая чуть ли не половину за раз. — Ещё не вернулся?

— Да вот ждём, — женщина вздохнула и полезла в карман куртки. — Ждём со дня на день. Мир же там подписали, должен вернуться, другие уже приезжают. Смотри, у меня они какие. Отец-то ведь из ваших был, милиционер, красавец, близнецы в него пошли, не в меня.

Эту полароидную фотку я видел десятки или даже сотни раз, когда тётя Маша, а потом уже баба Маша, каждую неделю после того случая ходила в милицию, а потом и полицию, прося, чтобы мы нашли её детей. Никак не могла смириться с их трагической смертью, которая произошла буквально в двух шагах от этого места…

Нет. Ещё не произошла, и я смогу на это повлиять. Фотку эту я знаю как облупленную, но теперь взял снимок и рассмотрел внимательно ещё раз.

Сфотографировались на фоне ёлки, надпись внизу пока ещё видно, 01.01.94 — это ещё до того, как парень отправился в армию весной. В конце года угодил в Чечню, прошёл её от штурма Грозного до самого вывода войск.

Ещё ничего не случилось. И уже не случится. Я над этим поработаю.

— Красавцы они у тебя, — сказал отец, вытер пальцы и взял фото в руки. — Пацана куда пристроишь? На завод к себе?

— Не, я договорилась, чтобы в железнодорожный технарь его взяли, на первый курс. Занятия идут уже, но там он пропустит немного.

— А к нам не хочет? — спросил он.

— И я присмотрю за ним, — пообещал я. — И за ней тоже. Хорошо всё будет.

— Конечно, а что плохого-то теперь может случиться? — тётя Маша засмеялась и убрала фотку. — Торговли чего-то сегодня нет. Куда и девать всё… Может, кто ещё придёт?

— Стемнеет скоро, — я доел пирожок и опустил руку. Сан Саныч тут же её обнюхал. — А вам далеко идти.

— А меня никто по темноте не трогает.