Прорвемся, опера!

Поэтому подполковник Федорчук частенько находил неотложные дела, чтобы делегировать проведение сей принудиловки своему заму по кадрам.

Откашлявшись, Пигасов очень нудным голосом принялся зачитывать не менее нудные приказы МВД и постановления правительства, касающиеся нашей деятельности и охраны общественного порядка. Потом снова приказы, потом традиционно приказы по личному составу, в основном те, в которых говорилось, кого и за что наказали, уволили или вывели за штат за проступки, порочащие честь и достоинство сотрудника органов внутренних дел.

Читает и читает, будто зуб сверлят. Такие кадровые документы Пигасов особенно любил декламировать, он прямо-таки наслаждался процессом и в этот момент явно ощущал себя не бумажной крысой, а настоящим майором, командиром, замполитом, начальником, к которому все прислушивались и которого все побаивались. Но это он так думал, мечтать-то не вредно. На самом деле кто-то на задних рядах рубился в тетрис без звука, кто-то дремал, кто-то рисовал в блокноте голых баб или, подложив под листочек монетку, штриховал ее сверху карандашиком, получая графическую копию деньги у себя в блокноте.

Действо проходило в актовом зале со скрипучими деревянными сидушками у кресел, как в сельском клубе. С советских времен зал нисколько не изменился, разве что пообтрепался. Здесь вечно пахло пылью и мышами.

Я оглядел помещение. Жестяной герб на кафедре истыкан, бюст Ильича в углу потемнел и совсем не был похож на бронзу. А красные шторы давно выцвели и с грустью напоминали об ушедшей советской эпохе.

Углублять, расширять, внедрять — так любил говорить кадровик, вот и зачитывал нам приказы, которые рождали ещё больше приказов и ещё больше бумаг. Политика сейчас в системе такая — на каждую бумажку, чтобы списать с ее контроля, например, еще три надо накатать.

Но, несмотря на этот декларативно-показательный характер выступления, это приходилось слушать всем, усердно борясь со сном. Сегодня ночью много кто не спал, и сейчас рубило почти всех.