Проданная невеста. Наследник корпорации

Руслан опустил стекло: оно плавно поехало вниз, открывая озабоченное лицо Леонарда. Серая шляпа покрылась темными пятнышками из-за капель. Не грела, и он зябко ежился, с готовностью пса глядя на хозяина.

Руслан на него даже не смотрел, в телефон пялился.

— Ты будешь посредником. Сходишь к нему, посмотришь на Зверя, поговоришь с ним, узнаешь, как он. Жив, здоров, есть ли еще перспективы менять. Запомнишь расположение, сколько людей там, где находится Маре. И возьми это. Что с ним делать, тебе скажут снаружи.

Леонард кивал, запоминая.

— А что это? Подслушивающее устройство?

— Не твое собачье дело, — ответил Руслан, и тот благоразумно заткнулся.

— Понял, шеф.

— Маре согласился тебя принять. Тебя не завалят. Но идти ты должен без оружия.

— Само собой.

— Голый, чтобы ничего не спрятал.

— Э-э-э… — в глазах Леонарда появилась паника. — Шеф, вы серьезно?

— Похоже, что я шучу? — Руслан впервые за разговор взгляну ему в глаза и того вдруг проняло.

Он редко смотрел людям в глаза, кроме самых близких или равных. Мало кто мог таким похвастаться. Брат, сын… Может быть, еще я. Но, если это происходило, люди ниже рангом его пугались. Боялись внимания. На лице Леонарда застыла немо кричащая паника. Понял, что вляпался. Крупно вляпался. Так, что может не вернуться сегодня, если разозлит одного из сильных мира сего. И шансы на это очень большие.

— Поползешь к нему на коленях, подняв руки.

Леонард неосознанно поежился и оглянулся через плечо, прикидывая расстояние до ставки противника. Далеко ползти. Глаза наполнились мольбой, впрочем, он быстро принял неизбежность. Лицо странно дернулось, он сорвал с себя шляпу и начал стаскивать куртку и пиджак. Одежду зашвырнул в машину охраны.

— Трусы можно оставить? — без особой надежды спросил он.

— Нет.

— Куда спрятать вещь, что вы дали, шеф? — с каждой следующей фразой голос становился все более безжизненным.

— Бери за щеку.

Леонард сунул маячок в рот, пожевал и кивнул, мол, готов. Он уже разделся, хотя дверь джипа закрывала все ниже груди. Он покрылся гусиной кожей, старался не ежиться, но я видела, насколько ему холодно. Смотреть на него и то было зябко.

Мне всегда было интересно, где проходит та грань унижений, за которой Леонард перестанет пресмыкаться перед братьями.