Принцип мести

В том ли порядке они были уложены? Этот вопрос, на мгновение мелькнувший у меня в голове, улетучился, как только я пробил в рукотворном завале первую брешь, из которой на меня пахнуло сыростью грота, запахом крови и неотвратимостью смерти. Я вошел в пещеру и остановился, чтобы привыкнуть к полумраку после яркого дневного света. Илия лежал на выступе скалы – там, где я его оставил. Прежде чем проститься с ним, мне следовало решить для себя вопрос, надо ли предавать его тело земле, а смерть огласке.

Я не знал, какова воля усопшего и что бы он предпочел – христианский обычай или какой-либо иной. Я не знал, как провожают в последний путь исламохристобуддистов. Я не знал, подвержена ли его плоть тлению или, подобно плоти архатов, она неразложима. В итоге мне более всего пришлась по душе мысль оставить все, как есть: пусть эта пещера станет его последним прибежищем, природным склепом, в котором Илия обретет наконец желанный покой. Единственное, что надо было сделать, – перенести его тело вглубь, положив его, как в гроб, в скалистую нишу. Там, вне пределов тесной могилы, ему легче будет воскреснуть, рассудил про себя я, хотя и не верил в это. Просто в подобном образе действий, как мне казалось, проявлялось уважение к личности покойного, к его убеждениям и вере, к высшей человечности, носителем которой он, несомненно, был."

"Я бережно, но не без усилия приподнял Илию за плечи и услышал характерный хлопок.

Преодолевая ужас, сковавший все мое существо, я заставил себя повернуть голову направо – туда, куда уходила стальная нить растяжки. Дальнейшее мне было слишком хорошо известно: еще четыре, всего четыре (уже меньше!) секунды, и прогремит взрыв. Оттолкнувшись ватными ногами от каменистого дна пещеры, я, как во сне, взлетел, потом все смешалось и закружилось перед глазами в бешеной карусели, и я покатился под откос. Разрыв гранаты не оглушил меня, но утробный грохот рухнувшего от взрывной волны свода заставил содрогнуться. К счастью, осколки не причинили мне вреда – лишь тупо ныла ушибленная при падении на камни спина и саднил разодранный в кровь локоть. Страха во мне уже не было: по-видимому, он переплавился в чистейшую, самой высокой пробы ярость. Я готов был разорвать любого, кто вздумал бы сейчас не то что взять меня на мушку, но даже просто спросить, который час. Однако никого рядом не было.