Презумпция виновности

– А зачем им Пикулин-то?! – взревел Георгиев, которому на этот раз исходных данных оказалось мало.

– Он вез профессора до дома. И это могли видеть. Не обнаружив, как и вы, контейнера, они могли предположить, что Пикулин стащил его вместе с вещами профессора.

– А зачем тогда убивали? – окончательно выдохся подчиненный Желябина. – Или, черт возьми, зачем уехали, не убив. Боюсь испортить о себе впечатление, но…

– Вы его уже испортили. Если получится так, что профессор рассказал Пикулину о содержимом контейнера… Вы, кстати, уверены в том, что они не знали друг друга ранее и между ними не было сговора? Я – нет! Так вот, если предположить, что контейнер у Пикулина, а Головацкий убит, и Пикулин знает, кто его убил и за что? Это я отсюда не уеду, пока не узнаю, что случилось с железякой Головацкого! А им-то зачем свидетеля оставлять?!

Сидельников дрогнул, посмотрел на следователя и так же быстро отвел взгляд.

– Или же контейнер Пикулин отдал, и блестящий цилиндр потерялся в лесу во время волчьего пира."

"Мацуков вяло моргнул и выслушал еще одну ремарку:

– Или контейнер до сих пор у Пикулина.

И следователь районной прокуратуры окончательно опешил, когда до него донеслось:

– Или Головацкий его потерял.

Желябин же понял все.

– Нам нужен Пикулин.

– Живой или мертвый, – добавил Георгиев.

– Лучше живой, – помедлив, сказал советник, – потому что следствие по факту кражи контейнера из секретной лаборатории Вооруженных сил я веду уже два месяца, и мне нужно определяться: либо докладывать о готовности работать над обвинительным заключением, либо продлять сроки расследования. А начальные у меня уже вышли. – Дойдя до ванной, где намеревался побриться перед выходом на улицу, он обернулся: – Теперь, Желябин, ты не будешь мучить меня своим любопытством?

В ванной он склонил разгоряченное лицо под зеркало, заткнул пробкой отверстие в раковине и стал наполнять ее ледяной водой.

– Черта с два вы уехали бы без контейнера… Ни за что бы не уехали… Вы поехали менять машину и личный состав поиска… – Окунув лицо в обжигающую воду, он поднял его и снова зашевелил губами. С них капала вода, и слова выходили смачными, понятными даже при том условии, что он говорил почти неслышным шепотом.