Поиграем, мышка?

Если возможно, подкорректируй им память, — бормочу, закатывая глаза и очень сильно стараясь не терять нить разговора. — Особенно этой... не внушает она мне доверия.

— Я это и собирался сделать, если честно. Но ты разве не возражаешь против того, чтобы я копался в ее голове, после того, что тут увидела? — удивленно интересуется Шад, поднимая голову, чтобы уже привычно посмотреть в глаза.

О-о-о-о, знал бы он, насколько.

И опять ведь ничего не сказал бы, если бы я сама не предложила. Опять бережет.

Будто я не понимаю, что глупо, идя на поводу своих эмоций, не учитывать такой очевидный риск. Не знаю как, но надо прикручивать гайки своим собственническим порывам. Так что я, скривившись, признаю:

— Мне это, конечно, неприятно. Эта трепетная лань меня просто дико бесит. Она наверняка снова будет тебе в своих чувствах неземных признаваться. Или страдалицу обиженную изображать. Но это не повод рисковать. Так что, если нужно, то, конечно, действуй.

В вишневых глазах Шада удивление сменяется таким теплом и нежностью, что у меня в груди щемить начинает. Ну не смотрят так на ту, к которой ничего не испытывают."

"— Никогда, — обещает он мне за миг до того, как поцеловать снова. Сминая губы жадной лаской своего рта, врываясь языком сразу внутрь, чтобы выпить меня до дна и наполнить своей страстью взамен.

И пока его руки комкают юбку моего платья, задирая еще выше, добираясь до моего тела, я не менее жадно дергаю его рубашку из-под пояса брюк, чтобы наконец почувствовать ладонями жар его обнаженной кожи, все эти восхитительные напряженные мышцы. Расстегиваю ширинку, тяну вниз белье...

Умелые пальцы Шада в это время проникают под кружево моих трусиков, чтобы приласкать уже влажную для него плоть. Толкаются внутрь, заставляя гортанно застонать ему в рот.

— Хочу тебя, — шепчу исступленно, обнимая его ногами.

И, ахнув, запрокидываю голову, когда муж одним толчком нанизывает меня на себя. Так полно... Так правильно...

— Я никогда не смогу тобой насытиться, — хрипит он, прижимаясь своим лбом к моему, вколачиваясь в меня так, что стол начинает съезжать.

— А я тобой, — выдыхаю со стоном, вверяя себя без остатка.