Подельник века

Тут вдруг дверь распахнулась, и в камеру влетел Двуреченский в сопровождении ординарца Дули:

– Ну, раскололся? Сказал, кто его послал? А главное – сколько их еще в городе?

– Молчит, – соврал Ратманов.

– Да? Ну я развяжу ему язык.

Коллежский секретарь встал напротив арестованного, покачался на каблуках и заревел страшным голосом:

– Царя убивать?! У нас с такими разговор короткий! Сейчас начнут жечь тебе пятки огнем, сразу разнюнишься!

– Заткнись, дурак, – спокойно ответил ему «Талызин». – Ничего ты мне не сделаешь.

Чиновник для поручений замолчал и с криком «Команда, за мной!» выбежал из камеры. Дуля и Ратманов – за ним.

Правда, по пути казак спросил:

– Жоржик, а об чем был у них разговор? Какой такой тридцать седьмой год?

– Наплюй. Не бери в голову, бери метром ниже.

– Каким метром?

– Ну в смысле аршином.

– А, теперь понял, – осклабился гигант. – И то правда. Викентий Саввич говорит, что думать мне противопоказано, голова начинает чесаться…

Глава 12.

1По уму, конечно, следовало вернуться, вновь уединиться с «Талызиным» и, зацепившись за единственного, кто гарантированно знал о будущем, попробовать выяснить, как попаданцу отправиться домой! Не столь важно уже, в роли члена СЭПвВ – службы, которая его, по сути, кинула, или группы анархистов времени, которые с этой службой боролись. Однако перевесили природная порядочность и профессионализм. Ведь о грызне различных группировок и спецслужб времени Ратманов-Бурлак знал лишь понаслышке.

Потому команда номер пять примчалась на Благовещенскую площадь в полном составе. И даже успела застать самое окончание торжеств, пристроившись около памятника Александру Второму, откуда открывался наиболее выигрышный вид.

"Мимо бодрым шагом прочесали парадные ряды стоящей в Нижнем Новгороде Десятой пехотной дивизии: Тридцать седьмого Екатеринбургского и Тридцать восьмого Тобольского полков, а также Десятой артиллерийской бригады – эти шли хуже всех. Последними отстучали сапогами кадеты Аракчеевского корпуса. К тому времени в основание будущего памятника Минину и Пожарскому августейшими руками уже был заложен первый кирпич. А когда государь принял парад, можно было и расходиться.