По понятиям Лютого

Толпа очнулась, взорвалась в припадке буйной радости: «Га-а-ааа!!! Сегодня не я, сегодня другой, богатый и могущественный простился с жизнью у всех на глазах, а я, худой, немощный, отвергнутый, я все еще жив!!! Га-ааа!!! Не я! Сегодня не я-а-а!!!»

Один конь, возбужденный криками, вырвался из рук легионера, проскакал вдоль трибун, раздувая ноздри, роняя пену изо рта, волоча за собой по пыли окровавленный кусок мяса. И вдруг, наклонив низко голову, с прыжка врезался в толпу, как привык, наверное, это делать в бою.

Прокуратор Публий Крадок встал, подняв ладонь. Общий гул наткнулся на его повелительный жест, раскололся, развалился на отдельные голоса, тут же умолк.

– Правосудие свершилось! – громовым голосом объявил прокуратор.

Он смотрел поверх голов, в сверкающее зноем небо на севере; непонятно было, к кому он обращается – к толпе или к своим римским богам.

– Однако власть Рима не только карает преступников, но и вознаграждает своих смиренных и преданных слуг!

Он поднял вверх руку со сложенными «орлом» пальцами, в которых было зажато что-то блестящее.

– Вот – перстень, великий дар обретшему! Если он достанется свободному человеку, он получит сто динариев! Если же достанется рабу… – Томительная пауза. – Тот получит вдобавок еще и свободу!

Модус почувствовал осторожный толчок в бок («Чего?»), но поворачиваться не стал, он и так понял. Немного присел, самую малость, и застыл, как взведенная пружина.

В наступившей тишине было слышно, как блеет коза в одном из дальних дворов.

Прокуратор небрежно взмахнул рукой. В воздухе сверкнула искра, отсвет солнца на металле…

Вся площадь, наверное, подпрыгнула одновременно, все двенадцать сотен человек. Модус на какое-то мгновение увидел их лица – открытые рты, выкатившиеся глаза. Где-то внизу. Он взлетел над ними, выбросив вверх и вперед ладонь с жадно раскрытыми пальцами.

Время остановилось.