По острию любви

Так какого хера сейчас так активизировалась, творя какую-то дичь? Неужели сразу просекла, что с Юлей у меня получится не так, как со всеми другими? Женская, сука, интуиция во всей её красе! Я же понял это только сегодня утром, когда смотрел на спящую Юлю, а Ленка-то смотри, сообразила ещё тогда.

Охреневаю ещё больше, когда Ленка садится ко мне на колени, обнимая за шею.

Походу, она совсем в отчаянии.

— Ну, так, что? Ты же не против? — мурчит эта зараза, облизывая губы и прогибаясь в спине, чтобы грудь вжалась в мой торс.

Открываю рот, чтобы сообщить ей, что шалить мы теперь никогда не будем. А ещё о том, что она уволена с завтрашнего дня, но замираю. Чуйка орёт о том, что что-то поменялось. Кажется, сама обстановка в баре потяжелела.

Быстро сканирую взглядом помещение и…

Твою же мать!

Машка тянет в сторону двери для сотрудников Юлю.

Надежда на то, что девушка не видела меня с Ленкой на коленях, подыхает моментально, как только я замечаю поникшие плечи Юли.

От всей её фигуры фонило таким отчаянием и болью, что, кажется, каждый в этом баре чувствует эту волну.

Удивительно, но желание скинуть с колен Лену и броситься вслед за Юлей, чтобы успокоить её, превалирует над всеми остальными.

И вроде понимаю, что я вообще-то не должен оправдываться, но… тянет сделать именно это.

Стремительный взгляд Ленки на удаляющуюся парочку и её злорадная улыбка не ускользают от моего внимания.

Поворачиваю голову в сторону теперь уж точно бывшей любовницы, сужая глаза.

Как пить дать, Ленка видела приход Юли.

— Я смотрю, ты совсем страх потеряла, — с ленцой произношу я.

Лена напрягается, улыбка сползает.

— Ты это о чём? — она пытается произнести это недоуменно, только ни хрена не выходит. Голосок-то вон как дрожит, выдавая волнение.

— Ну, если по порядку, то… — после многозначительной паузы невозмутимо интересуюсь, хотя так и тянет рвать и громить всё вокруг. — Сколько заплатила, чтобы тогда к Юле опека нагрянула? — сидящее на мне тело словно деревенеет.

Ой, как глазки забегали.

— Даже не вздумай отнекиваться, — произношу с угрозой, понижая голос. — Так сколько бабла отвалила, а?

— Червонец, — она отвечает так тихо, что еле слышу.

— Тупая ревность или ещё что-то?

— Я перед тобой столько лет стелилась, угождала и соглашалась на твои условия, чтобы ты хотя бы раз посмотрел на меня так, как на неё, — ничем не прикрытая злоба звучит в её голосе.