Пленница

Если ты готова стать гувернанткой в доме с несколько странной репутацией, то почему не хочешь выйти за ворчуна, который, конечно, довольно жалкое существо, но тем не менее к тебе привязан и тебя понимает?

— Звучит не слишком романтично.

— А мы говорим не о романах, а о реальности.

Невольно я снова засмеялась, и он засмеялся вместе со мной.

— Ну же, Розетта. Откажись от этой безумной идеи… Или, по крайней мере, подумай о моём предложении. Оно не лишено плюсов. Мы ведь добрые друзья, правда? Мы вместе стояли лицом к лицу со смертью.

— Этого я определённо не хочу, — ответила я. — В чём-то ты прав. Ты меня понимаешь… отчасти.

— Тогда откажись от этой идеи. Подумай о том, что я тебе предложил. Останься здесь ещё на какое-то время. Давай познакомимся получше. Тебе не обязательно решать сразу же. Давай строить планы.

— Ты так добр ко мне, Лукас!

Я протянула ему руку, и он поднёс её к губам.

— Это ведь правда, Розетта, — горячо сказал он.

— Я и правда стою для тебя на втором месте?

Он засмеялся и на секунду притянул меня к себе.

— Но… — снова добавила я.

— Да, я знаю об этом «но». Ты поедешь в Пэрриваль, да?

— Я должна, Лукас. У меня есть на это причина.

Но тут у меня в мозгу снова вспыхнул сигнал тревоги. Я опять чуть было не призналась ему, почему мне надо попасть в Пэрриваль! Тогда он бы всё понял. Но он уже увидел, что я твёрдо решилась.

— Ну, по крайней мере, я буду поблизости.

— Это меня очень утешает. И, Лукас… спасибо тебе за предложение. Оно очень много для меня значит.

— Оно не последнее. Я буду снова их делать. Я так легко не сдаюсь.

— Оно было для меня огромной неожиданностью. По-моему, и для тебя тоже.

— О, это во мне уже давно копилось… Может, даже на острове…

— Ты сейчас часто вспоминаешь то время?

— Оно всегда во мне… на заднем плане.

Я молчала. Всегда, когда он вспоминал о Саймоне, я чувствовала тревогу."

"— Интересно, может быть, он по-прежнему в серале. Бедняга! Ему из нас троих пришлось хуже всех… Хотя никто не остался прежним.

Его лицо стало жестче. Обида на судьбу, сделавшую из здорового мужчины калеку, всегда оставалась на поверхности.