Пятьдесят на пятьдесят

Хэл выполнял для ее отца много грязной работы. Подкупал членов городского совета, профсоюзных боссов, журналистов, и, как она подозревала, если кого-то нельзя было подкупить, то пускались в ход иные методы убеждения. Политика – грязная игра, и ее отец, умело играя в нее, всегда оставался чист. Хэл был единственным, кто пачкал руки.

– Я могу быть верным, детка, но такая преданность обходится недешево.

– Вы наверняка зарабатывали не больше миллиона в год, работая на отца. Я могу предложить условия получше.

– И что именно я должен делать?

– Остаться верным памяти моего отца. Если он собирался изменить свое завещание, то, значит, что-то подтолкнуло его к этому решению. Я хочу, чтобы вы это выяснили.

Хэл обдумывал эти слова всего три секунды, после чего ответил:

– Я сделаю все, что в моих силах. Полиция пока что не пускает меня в дом.

– Спасибо.

– Нет проблем. Послушай, мне и вправду пора ехать. Не возражаешь, если перед уходом я воспользуюсь твоей ванной комнатой?

Обойдя кухонный «островок», она взяла Хэла под руку и ненавязчиво повела его ко входной двери.

– Мне так неловко… Это здание старое, действительно очень старое. Унитаз опять засорился, и я уже целую вечность жду сантехника.

– Хочешь, чтобы я прислал тебе сантехника?

– Не волнуйтесь, завтра прямо с утра ко мне кто-нибудь обязательно зайдет. А пока что как-нибудь обойдусь.

У входной двери она обняла его.

– Если вам удастся связаться с Майком Модином, то дадите мне знать, что он сказал, хорошо? – спросила она, глядя Хэлу прямо в глаза.

Он кивнул:

– Попробую связаться с ним прямо завтра с утра.

Поблагодарив его, она закрыла дверь, а Хэл вышел в коридор и направился к лифту.

Ее взгляд упал на пакеты, стоящие рядом с входной дверью. Она перебрала их, прикидывая вес.