Петербургский рубеж

Александр Васильевич вздохнул, прикрыл глаза и под стук колес своим хрипловатым баритоном запел:

Редко, друзья, нам встречаться приходится,Но уж когда довелось,Вспомним, что было, и выпьем, как водится,Как на Руси повелось!Пусть вместе с нами семья ленинградскаяРядом сидит у стола.Вспомним, как русская сила солдатскаяНемца за Тихвин гнала!Сидевшая за столом наша всегда невозмутимая и даже немного чопорная Нина Викторовна вздохнула и стала подпевать Тамбовцеву красивым контральто:

Выпьем за тех, кто неделями долгимиВ мерзлых лежал блиндажах,Бился на Ладоге, бился на Волхове,Не отступил ни на шаг.

Будут навеки в преданьях прославленыПод пулеметной пургойНаши штыки на высотах Синявина,Наши полки подо Мгой.Встанем и чокнемся кружками, стоя, мы —Братство друзей боевых,Выпьем за мужество павших героями,Выпьем за встречу живых!Тамбовцев закончил петь и отложил гитару. Глаза у него подозрительно блестели. Обведя взглядом своих спутников, он сказал:

— Эх вы, господа-товарищи офицеры! Видать, вы забыли, какой сегодня день?

— Батюшки светы! — воскликнул поручик Бесоев.

— Ну, не только мужчин, — вклинилась в этот разговор полковник Антонова, — а всех, кто носит погоны и защищает Родину.

— Простите, Нина Викторовна, — поспешил с извинениями Николай Арсеньевич. — Вы правы, это мужской шовинизм мне подгадил.

— Извинения приняты, — добродушно сказала Нина Викторовна.

Возражений не последовало.

Капитан Тамбовцев, с любопытством посматривавший на меня, сказал:

— А вы, Михаил Игнатьевич, присоединитесь к нам? Я понимаю, что этот разговор для вас сплошная китайская грамота. Но поверьте, праздник, который мы хотим сегодня отметить, ничего крамольного в себе не несет. Это память о боях с германцами в 1918 году, а не кровавой междоусобицы.