Первое правило королевы

Да ли нет? Нет или да?

Они целовались самозабвенными студенческими поцелуями, трогали и узнавали друг друга, и никому и ничего не были должны, и смеялись друг над другом, и стеснялись, и молчали, и трудно дышали, и старались дышать потише — для приличия, — и один раз он назвал ее Инкой, низким, тяжелым, сдавленным голосом.

Он показался ей очень… нормальным. Человечным. Простым. Гораздо более простым и человечным, чем ее бывший муж с его склонностью к истерии и вечным неудовольствием, — она все время чувствовала, что не угодила, что он ждет от нее чего-то большего, а она, черт возьми, опять подвела!"

"Кроме того, ее трудно было поразить… регалиями.

Она никогда, ничего и никого не боялась, у нее получалось общаться на равных с вице-премьерами, владельцами нефтяных скважин, домов высокой моды, студентами, хоккеистами, журналистами. Она ничего не делала для этого специально — так само выходило. Потому инстинкт самосохранения и подвел ее, когда она в эфире ловко и изящно расправилась с Ястребовым — его она тоже не боялась нисколько, и ей показалось, что он озадачен этим, заинтригован, изумлен. Привык, наверное, в своих верхах к тому, что все вокруг падают замертво от одной только мысли о том, что Александр Петрович будет недоволен. Может, от изумления, а может, еще от чего-то он непозволительно расслабился, и она решила, что он… нормальный.

Ошиблась. Конечно, ошиблась.

И все же она отдала бы половину своей жизни — знать бы, сколько это! — за то, чтобы он был ни при чем.

А он забрал у нее газеты, на которых мухинские закорючки сплетались в фамилию Селиверстова.

Газеты забрал, но остался листок с фамилиями.

В кабинете у Инны всегда висела картиночка из какого-то журнала, много раз переснятая на ксероксе. На картиночке была цапля, а изо рта у нее свешивалась жаба, которая, находясь, прямо скажем, в сложном положении, тем не менее пыталась цаплю душить. Под картиночкой была надпись: «Never give up!»

«Никогда не сдавайся!» — призывала Инну полупроглоченная цаплей жаба.

— Да я и не собираюсь, — пробормотала Инна, словно оправдываясь перед жабой-оптимисткой.

Листочек так листочек. В конце концов, именно он самое ценное, потому что никакой другой информации, кроме журналистских фамилий, она в этих газетах так и не нашла.

В кабинет идти не хотелось, и она пристроилась на лестнице рядом с Джиной.

«Хоть бы рыбы дала, — с презрением и некоторой печалью сказала ей Джина.