Первое правило королевы

Отец, покупая ее, сделал как-то так, что ни разменять, ни продать, ни подарить ее невозможно — по крайней мере, пока он жив и здоров.

Генка бесился, грозил нанять каких-то специалистов и даже приходил к ней, Кате, с мокрогубым и румяным лысым юношей, который ей представился адвокатом. Юноша обошел все комнаты, утираясь платком, выпил у нее на кухне три чашки чаю, съел два пирога и полкоробки конфет, затем осведомился, как это ее угораздило с «такой сволотой связаться», откланялся и ушел, напоследок кротко попросив Генку больше в их контору не обращаться.

Генку такое отступничество нисколько не охладило, он с утроенной энергией продолжил борьбу, пока не уверился окончательно, что поделить Катину квартиру на самом деле нельзя. Да и отец, узнав о Катиных «переменах», по своей привычке моментально вмешался, кому-то пригрозил, кого-то попросил, нажал на какие-то кнопки — а может, рычаги, — и Генка из Катиной жизни исчез. Но не бесследно.

«Погоди, дура. Папочка твой вечно жить не будет, а помрет, тогда мы еще посмотрим, чья возьмет.

В конце концов, я тоже право имею. Я с тобой пять лет мучился, а теперь меня без штанов на улицу?! Нет уж, дорогая, ничего у вас не выйдет».

Кате было все равно. Она знала совершенно точно, что убьет его — выберет время, подготовится получше и убьет. Никто ее не остановит, даже отец.

Приехала мама, утешала, целовала, звала с собой, но Катя чувствовала, что и ей Катины проблемы в тягость — в Белоярске был Митька, которого мама изо всех сил жалела и любила, несмотря на все его скотство, и отец, расставаться с которым надолго она терпеть не могла.

Катя хотела было рассказать ей, что собирается убить Генку, а потом передумала. Зачем рассказывать, еще волноваться станет, а ее, Катю, все равно не остановишь, — и почему-то все время вспоминался аэропорт, две звезды на зеленых ягодицах и остров Крит, купленный на Катины деньги.

Отец умер.

Мама умерла.

Митька пил, не приходя в сознание.

Почти ничего человеческого не осталось в желтом, чужом, скверно выбритом лице с обтянутыми куриной кожей скулами.

Ему было одиннадцать лет, а Кате девять, и в деревне он подстерегал ее и прыгал с крыши сарая, вопя и размахивая руками. Она пугалась, взвизгивала. Кидалась бежать, а он хохотал — сверкали зубы и веснушки на загорелом скуластом лице. Вдвоем они поливали огурцы, таскали ведра, и он всегда давал ей ведерко поменьше. Ели черный хлеб, сидя на приступке, шушукались и секретничали.