Паноптикум

Эмин снова тихо и кратко свистнул и бородатый, придушенно выдохнув, с трудом под рукой Аслана повернул голову в сторону Эмина, чуть подавшегося вперед к столу и стряхнувшего пепел в бокал с виски и глядя как пепел оседает в жидкости. Потом перевел от виски темный взгляд в глаза удерживаемого Асланом мужика и очень тихо и ровно что-то произнес. Не на русском языке. Секунда паузы и еще одно его слово с почти не ощутимой вопросительной интонацией.

Бородатый согласно заелозил головой по столу. Эмин перевел взгляд на Аслана, тотчас отнявшего руку от головы мужика и невозмутимо отступившего к двери.

А бородатый, как-то сжавшись, сгорбившись, перевел затравленный, запуганный до смерти взгляд на полуживую меня, не стараясь утереть струящуюся по лицу кровь из рассеченной брови и дрогнувшим голосом с очень просительными интонациями быстро произнес:

— Простите меня, пожалуйста!

Нет. Это было не все. Мне нужно было дать ответ. Это весело в воздухе напряжением. Непередаваемым напряжением всех присутствующих.

И спокойным ожиданием Асаева.

Я, с трудом сглотнув, кивнула.

— Замени. — Ровный голос Эмина и щелчок ногтя по грани стакана в котором был алкоголь с пеплом.

Я на неверных ногах двинулась к нему. Когда ледяными пальцами взяла бокал, он, не переводя на меня взгляда от карт, ровно произнес:

— Себя тоже.

Послала к ним Валеру.

Сидела в кресле Асаевского кабинета вытянув ноги и мне было холодно. Мелко било дрожью, и когда нормальные люди сжимаются, пытаются согреться, я не могла заставить мышцы тела сократиться.

Глотнула еще виски. Обжигающе по пищеводу, но мгновенно снова холодно. Хотя, может и не от холода дрожью било. Хер знает от чего. Наверное от того, что у меня в мыслях был миллион вариантов, но ни одного, сука, просто ни одного эффективного. Ни одного варианта отойти от Эмина на безопаснее расстояние без крови. И ладно бы если просто моей. Вот это пугало. Нет, я не страдаю высокой моралью, ратуя за моральную безопасность социума при моих действиях, давно этим не страдаю, лет с четырнадцати. Нет. Не о их крови я не думаю. Я думаю о Линке и Степаныче. Дрожь стала выраженнее.

Одним глотком допила. Организм запротестовал было, но принял. И снова холодно. И мой тихий смех в темноту. Пиздец совершился.

Я так думала, но я ошибалась. Дно еще не было пробито. Вот двадцатью минутами позже я очень ясно поняла, что все эти мои переживашки были просто наивной ванилью. Истинный ад разверзся подо мной двадцать минут спустя.