Паноптикум

Но мне было их жалко, поэтому каменное сердце Асаева дрогнуло под моим умоляющим взглядом. Он сказал Аслану дать мне поводки, а мне было выдано царское позволение расцепить шлейку сидящим передо мной затравленным телятам.

Асаев, все так же балакая на басурманском вышел из машины, на ходу потягиваясь пошел ко второму внедорожнику, стоящему поодаль.

Я только отцепила Доминика, отдав Аслану его шлейку и начала расстегивать ремни Рима, когда произошел полный пиздец.

— На землю! — внезапно заорал Эмин, я испуганно обернулась и Аслан повалил меня в снег, придавливая собой, а Асаев посмотрел на Доминика и жестом указав за свой внедорожник, к которому на сумасшедшей скорости по трассе приближался автомобиль и громко скомандовал, — фас!

И я умерла глядя, как Эмин молниеносно выходит на трассу фактически под мчащуюся машину, которая его огибает.

И из открытого заднего окна видно дуло оружия. Череда выстрелов, смазанных из-за длинного и безошибочного прыжка громко рявкнувшего Доминика влетающего в открытое окно, в салон машины, фактически ушедшей в кювет но выровнявшейся. Но я этого не видела. Потому что тех выстрелов хватило. Эмин упал.

Время остановилось. Я рванула с земли, не слыша крика Аслана, орущего что-то выскакивающему из автомобиля Гураму. Не слышала. Не поняла, как преодолела десять метров расстояния по подъему. Как рухнула на колени возле Эмина. Мой мир разрушала кровь на белом свитере, разрушал свист при хриплых выдохах, разрушала пенящаяся кровь на его губах и невидящий взор в небо.

Туманящийся."

"— Эмин, ты обещал!.. — заорала я, с силой прижимая руки к его груди. Но это почти не заглушало жутчайшего, кошмарнейшего какого-то бурлящего свиста из груди на его сорванных неровных влажных хриплых вдохах. — Эмин… ты клялся, сука!.. — голос в срыв, в сломленный стон, в злобный рев. — Эмин, пожалуйста, не надо… пожалуйста… ну пожалуйста, не надо… ты же обещал мне… обещал… Эми… Эми-и-ин…

Меня оторвали от его тела, хрипло и страшно дышащего.

Поверхностно, быстро, сорвано. Оторвали от него. Истекающего кровью.

— Нет-нет-нет… — рванула к нему, но меня снова оттащили, отвернули, вжали в чью-то чужую грудь. Гурам, удерживающий меня и что-то орущий по телефону.

Я выла, глядя как Аслан, зажимая телефон между плечом и ухом, что-то страшно вопит, и дергает Эмина, приподнимая его, тащит к бамперу, склоняя на левую сторону и зажимает грудь.

Меня держали, пока в паре метров от меня умирал Эмин.