Осторожно, двери закрываются

Валя с восторгом разглядывала:

– Боже, Женька! Красота-то какая! Два этажа, лужайка, бассейн! А заборчик какой? Низенький, беленький! Разве это забор? Вот тут заборы так заборы! Смотри, какую гадость все ставят – эти оцинкованные листы зеленого цвета или цвета дерьма, в два метра, в три! Чтобы закрыться от внешнего мира, чтобы мышка не проскочила! Идешь по поселку, и ничего не видно. Ничего! Разве так раньше было? Раньше люди разговаривали: «Здрасте, как поживаете? Ах, какая у вас гортензия, ах, какие чудные флоксы! А яблоки, яблоки!» Чай друг к другу ходили пить, делиться опытом.

– Возвращайся в город, Валь, – настойчиво проговорил Свиридов. – Здесь ты зачахнешь.

– Вернусь, куда денусь. В конце ноября. А пока пусть Катька и этот… Дениска одни побудут. Ну что? Давай, Свиридов, дожмем? – Она кивнула на оставшийся коньяк. – Что тут осталось.

«Дожимать» было нечего, на двоих граммов по двадцать.

– А ты все правильно сделал, Свиридов! – неожиданно сказала Валентина. – В смысле, когда уехал. Здесь бы ты спился или свихнулся. А там видишь, как все сложилось! Известный художник, богатый человек! Нет, молодец! Как чуял, что все получится. Ну и страха у тебя не было. Цель была, а страха нет.

Он театрально развел руками.

– Это я как дура себя повела, – с горечью продолжила она. – Чего артачилась и сопротивлялась? Чего в позу вставала? И семья бы была, и дом в два этажа, и лужайка.

Пожалуй, такого стыда он еще не испытывал. Дом с бассейном, лужайка, машина. Талант, музеи, все сам. Большой ты смельчак, Свиридов. Чуял, и получилось. Знала бы ты, Валя, что все это ложь, вранье.

Покачиваясь и опираясь руками о стол, Валентина медленно встала и подошла к буфету, погремела посудой и вытащила бутылку.

– Вот, – обрадовалась она, – смотри, что нашла! Хорошо, что вспомнила! Сто лет тут стояла, с морковкиного заговенья. Даже не помню, откуда взялась!

Бутылка стукнула по столу.