Огонь и сера

Пчелы, что ползали по коже, словно бы оживились, и теперь они жалили – в кожу впивались миллиарды маленьких жал.

– Прочь! Убирайся! – всхлипывал Катфорт. – Отче наш, сущий на Небесах... Господи, как же там дальше?

Распятие в руках нагревалось. В ушах зазвенело, горло будто набили пеплом – горячий воздух не желал проходить в легкие.

«Я иду к тебе».

Катфорт закружился, заслоняясь распятием будто щитом. Руки дрожали.

– Изыди, сатана! – завопил он.

Распятие нагрелось так, что обжигало пальцы. Нагрелась даже пижама.

– Про-очь!

Вскрикнув, Катфорт выронил крест и с ужасом увидел, как ковер под ним задымился. Катфорт впился пальцами в горло, пытаясь пропихнуть в себя хоть глоток воздуха.

Бежать. Найти святое место: церковь, часовню, да что угодно – может, там он спасется.

Не успел Катфорт добежать до двери, как в нее постучали.

Застыв на месте, он не знал, радоваться или кричать от страха. Кто мог прийти?

Вдруг его осенило: пожар! Ну конечно, сигнализация вышла из строя, и теперь пожарные эвакуируют жильцов.

– Я здесь! – Катфорт зарыдал одновременно от боли и облегчения. – Я здесь!

Он схватился за ручку, и тут же руку пронзила боль.

– Твою мать! – Раскрыв ладонь, Катфорт не поверил глазам: плоть обуглилась, треснула, и по запястью потекла сукровица.

На раскаленной докрасна круглой ручке, будто на сковородке, шипел и шкварчал кусок его собственной кожи.

Вновь постучали: медленно и настойчиво – так звонит колокол на похоронах.

– Помогите! – закричал Катфорт. – Здесь пожар! Пожа-ар!

Внезапно ему показалось, будто с него живьем сдирают кожу, а в животе невидимая рука выворачивает кишки.

Катфорт на неверных ногах попятился от двери, потому что за ней стоял Он.

И снова – чудовищная боль, раздирающая внутренности. Катфорт завопил, согнулся пополам, обхватив живот.

Шатаясь, он вернулся в спальню, пронзаемый иглами боли, ничего не видя из-за красной поволоки. Вновь стало расти давление, и боль вернулась.

"Катфорт упал. Крича, он извивался на полу, оставляя ногами на ковре безумный рисунок глубоких борозд, а руки срывали пижаму, потом добрались до волос на теле, пытаясь содрать кожу, которая жгла, жгла невыносимо...

«Я пришел, я пришел, я...»

Глава 20

Петиция Доллбридж неподвижно лежала в постели.