Огненная леди Туманных холмов

– Мой дед воевал с первого дня и дошел до Берлина. Он погиб в первых числах мая, так и не дождавшись победы. Всего несколько дней не дожил до девятого мая… – Агния помолчала и добавила: – С тех пор прошло почти восемьдесят лет, а этот шрам не зажил в России до сих пор.

– Расскажи… – его королевское величество устроился поудобнее, явно предвкушая интересную историю.

Как и многие женщины, Агния не слишком хорошо представляла себе карту боевых сражений. Она даже не помнила, кто и каким фронтом командовал.

Но, как любому ребенку, родившемуся в Советском Союзе, ей были доступны и фильмы, и книги о тех жутких годах. Ее рассказ был именно женским: она не списывала многотысячные людские потери на неправильное управление, на погодные условия, на недостаток вооружения. Она даже не рассказывала, чем отличались винтовки от пистолетов. Ей самой все это было не слишком важно.

Зато потрясенный Лоренцо выслушал историю Матросова и Гастелло, узнал, что значит знаменитая «атака мертвецов»*, услышал про концентрационные лагеря.

– Понимаешь, Лоренцо, они не считали славян равными себе. Не считали нас людьми.

– Поэтому они не ожидали такого сопротивления?

– Да. Фашисты не ожидали ни такого сопротивления, ни такой самоотверженности: когда люди расставались с самым дорогим, в том числе с собственной жизнью, лишь бы не дать им продвинуться дальше.

История Зинаиды Портновой, которая бесстрашно съела в офицерской столовой отравленный ею же суп, чтобы фашистское офицерье последовало ее примеру.

История блокадного Ленинграда и маленького пекаря Даниила Ивановича Кютинена, умершего от голода и истощения в окружении свежеиспеченных буханок…

Рассказ длился почти до вечера. Лоренцо слушал молча, не перебивая, потрясенный не столько масштабами войны, сколько массовостью героизма. В каждом примере, приведенном Агнией, красной нитью прослеживалась его суть: самоотречение."

"Когда остановились на ночлег, от ужина Агния отказалась. Для нее был слишком тяжёл этот рассказ, в который пришлось углубиться так надолго, вытягивая из своей памяти то, что копилось там долгими годами, то, что было похоронено под сиюминутными делами и заботами, под хорошими добрыми фильмами и интересными книгами.

«Почти ничего из того, о чём я рассказывала, никак не коснулось меня лично. Все это произошло задолго, задолго до моего рождения. Почему же мне сейчас так тяжело, как будто я рассказывала о собственной семье, о родных и близких?».