Один раз в миллениум

Светло-бежевые занавески соответствовали обстановке гостиной, ее приглушенным тонам. Дронго сел на диван. Очевидно, Валентина Олеговна любила неформальную обстановку. На столе лежало несколько журналов. Он успел полистать некоторые из них, когда Линовицкая вошла в комнату. Она успела сменить костюм на темное короткое, чуть выше колен, платье. Она сменила обувь, и в туфлях на высоком каблуке казалась не только выше ростом, но и женственнее. Взглянув на нее, он понимающе кивнул:

— Представляю, как вам не нравится ваша форма.

— Не всегда, — возразила она, — я всегда хотела работать в прокуратуре. И по распределению попала именно туда. Только сначала я работала в областной прокуратуре, а потом меня перевели в город. Сейчас я старший следователь.

— Это я понял, — сказал он, вспомнив, что на ней была форма младшего советника юстиции.

— Я только недавно получила очередное звание, — усмехнулась она, включая магнитофон. Послышалась негромкая музыка. Он улыбнулся. Это был Шопен.

— Чему вы улыбаетесь? Вам не нравится музыка?

— Очень нравится.

— Вы так любите музыку?

Пройдя к серванту, она достала два бокала и бутылки со спиртным.

— Не могу сказать, что я меломан, — признался Дронго, — но ведь Шопенгауэр считал музыку высшим искусством, так как воспроизводит не идеи, а является непосредственным отражением человеческой воли.

— Вы хорошо образованы, — заметила она.

— Нет. Просто у меня много свободного времени, которое я отдаю книгам.

— Что будете пить? Коньяк или вино? Коньяк у меня посредственный, но вино неплохое. Кажется, из Испании.

— Давайте вино, — согласился Дронго. — Только позвольте, я сам открою. А вы приготовьте мне обещанный чай.

— Конечно, — ока поспешила на кухню.

Он посмотрел на этикетку бутылки, оставленную на столике. Кажется, действительно хорошее вино.

— Сегодня вы продемонстрировали нам свое мастерство, — сказала Линовицкая, глядя ему в глаза. Она села в кресло напротив него, и он видел ее круглые колени и чуть полноватые ноги. У нее были красивые глаза, а в платье она выглядела совсем иначе, чем в кабинете Халуповича.