Образ врага

Что-то совсем другое…

Москва, январь–август 1987 года

Ирина Павловна Воротынцева расхаживала по своей просторной, стерильно чистой кухне из угла в угол, держа в руках телефон на длинном проводе.

– Сколько можно тянуть! – кричала она в трубку. – Он уже потерял человеческий облик. Неужели вы не понимаете, что гипноз для него – как мертвому припарки?

– Я не могу взять на себя такую ответственность, – вздыхал в трубке нарколог Анатолий Коробец, – вы ведь знаете, что будет, если он сорвется хотя бы один раз. Мы потеряем его.

– Лично я его уже давно потеряла. Меня беспокоит не он, а дочь. Она живет с ним, она взвалила на себя это, и я не могу не думать о ней. Если бы вы видели, на кого она похожа… Ну я прошу вас, поговорите с Юрием в последний раз. Терять уже нечего.

– Ирина Павловна, а почему вы сами не можете с ним поговорить?

– Пыталась уже. – Ирина Павловна остановилась и тяжело уселась на табуретку напротив Алисы. – Он ссылается на вас. Будто бы вы хотите еще подождать. До лета.

– Весна – тяжелое время для сердечников.

– Он прежде всего алкоголик, а потом уже сердечник! Вы можете на него повлиять. Простите, что я так резко разговариваю с вами, но повторяю, мне страшно за дочь. Два месяца назад у нее было сотрясение мозга. Я не сомневаюсь, головокружения у нее начались на нервной почве. А что будет дальше?

Алиса сидела, низко опустив голову, ковыряла вилкой кусок жареной рыбы. Ей было неприятно слушать этот разговор, она отговаривала маму звонить Коробцу, но Ирина Павловна, человек решительный и жесткий, все-таки набрала номер.

– Хорошо, – устало согласился Коробец, – я попытаюсь поговорить с ним еще раз. Но обещать ничего не могу. В любом случае до мая мы будем обходиться гипнозом.

– Почему ты не ешь? – спросила Ирина Павловна, положив трубку. – Я сорок минут стояла в очереди за этой рыбой, пожарила специально к твоему приходу, как ты любишь, с лучком.

– Прости, мамуль, не хочется.

– Алиса, что с тобой происходит? Ты зеленая, на тебя смотреть страшно.

– Ничего, мамуль.

– А все в порядке, так давай ешь!

– Не могу… – Алиса судорожно сглотнула. – Тошнит меня, мамочка. Это бывает после сотрясения.

Ирина Павловна долго молчала, потом, не глядя на дочь, тихо спросила:

– Сколько у тебя недель, Алиса?

– Четырнадцать.

– Что будем делать?

– Не знаю, мамочка.

– То есть как – не знаю? Ты что, успела за десять дней, которые мы не виделись, выйти замуж?

– Нет, – глухо пробормотала Алиса, – замуж я не вышла.