Оберег от испанской страсти

От смущения так себя вела, а люди ее хамкой нелюдимой считали. Подруг у девочки не было, всегда одна сидела. Даже учителя про нее чушь мололи. Вера Ивановна, математичка, сплетничала, что Эсфирь Аню колдовству обучила… Фейгина, конечно, странная, но иногда правду говорила. У Леси Конкиной маленький сынишка пропал, так Эсфирь его матери указала: «Беги вдоль реки до места, где три раздвоенные березы стоят. Ребенок там лежит, он ногу сломал». И точно! Мальчонку у тех деревьев нашли. Живого. Что-то Эсфирь видела, не шарлатанка она.

Регина повернулась к Кате. Та впервые на протяжении разговора смутилась.

— Ну я же не знала, что так получится. Просто хотела показать Аньке: это всего-то игрушка. Она ее не защищает, не помогает ей. Кусок плюша, набитый синим поролоном, просто отрезок ткани, куда эту фигню запихнули. Никакой он не волшебный!

— Девочка тогда в больницу попала, чуть не умерла, — не утихала Регина, — это был скверный поступок.

Катя вскочила.

— Вон оно что! Сколько лет прошло, а ты мою детскую глупость до сих пор помнишь? Значит, я, по-твоему, плохая? Плевать тебе на то, как я в пансионе работаю, своей семьи не завела, одна за всех тут пашу: и за психолога, и за уборщицу, и за швею, и за повара… «Помнишь, что случилось, когда ты бурундука спрятала?» Ага! Помню! А вот тебе надо забыть. Давным-давно пора из памяти выбросить незначительное происшествие.

Катя схватила меня за руку:

— Представляете, каким я хорошим подростком росла, если мать только об одной шалости моей рассказать может? Начни она сейчас в памяти копаться, что дурного про меня сказать? Не пила, не гуляла, по дому помогала, бабушкину избу мыла, у старушки на огороде убивалась, обновки не клянчила, подарки не требовала, слова грубого никому не вымолвила. Что плохого я в детстве-юности совершила? Ах да! Я Митрофана Анькиного спрятала.

Екатерина развернулась и убежала.

— С ревностью подчас трудно справиться, — заметила я.