Ничей ее монстр

Ты проголодался?

— Смотри, мам? Я нарисовал…

Протянул мне лист бумаги, а на нем человек с вытянутыми вперед руками с палкой на тропинке стоит.

— Это кто?

— Бабайка. Он хотел всех побить.

— Бабайка?

Сын кивнул, и темная челка упала на лобик. А я еще раз внимательно посмотрела на рисунок. И внутри что-то болезненно кольнуло узнаванием.

— А где ты видел бабайку?

Он протянул руку и показал на дом и мне вдруг стало не по себе… Это он Захара так назвал. Видел, наверное, как тот утром выходил вниз. Я отложила рисунок на пол.

— Это не бабайка — это хозяин дома. Он просто слепой. Не видит ничего и поэтому ходит с тростью. Она помогает ему не упасть."

"— Совсем не видит? Вот так?

Малыш закрыл глаза руками, а я убрала его ладошки.

— Да, совсем не видит. И очень некрасиво называть его бабайка.

— Я не буду.

— Вот и хорошо. Ты ж мой сладкий волчонок. Соскучился по маме?

Впилась в его тельце, заваливая на пол и кусая за живот под веселое повизгивание. Пока не услышала стук в дверь. Мы тут же замолчали.

— Открыто.

Показалось лицо Раисы, а потом и она сама. Втиснулась в приоткрытую дверь с пакетом.

— Я тут печенье принесла с кухни. Для малыша.

Когда-то я б назвала ее старой грымзой в очках и жирной задницей, а сейчас она мне казалась по-домашнему мягкой и какой-то уютной что ли. Устинья и моя жизнь в деревне полностью изменили мое отношение к людям. Она меня изменила. И охватила тоска по пожилой женщине, которая отнеслась ко мне как к родной. Надо в свой выходной поехать туда и постараться с ней встретиться.

— Не помешала? Я тут к тебе хорошей новостью и с предложением.

С хорошей? Неужели я реально слышу это? Кажется, хорошие новости совсем не про меня.

— Ты остаёшься у нас работать. Он… он сам мне сказал это.

— Что?

Я не верила своим ушам. Остаться? После того как наорал на меня? Я была уверена, что сегодня это будет первый и последний день.

— Да. Сказал, чтоб завтрак ему приносила только ты. Так что остаешься, девочка. И я скажу тебе, что это победа. Такого еще не было.

Она вошла в комнату и протянула печенье Грише, но он никогда не брал ничего у чужих и тогда она положила перед ним на стол и снова ко мне повернулась:

— С ребенком особо не навозишься.