Нежный шантаж

– А что будет, если я скажу «нет»?

– Мы же оба знаем, что в конце это «нет» все равно превратится в «да».

Рассмеявшись, Данте повалился на кровать, крепко прижимая к себе Иву. Он гладил ее по животу и груди, целовал соски и бедра, и вскоре комната наполнилась громкими вздохами и хриплыми стонами.

А когда телефон все-таки зазвонил, Данте лишь улыбнулся:

– Потом перезвоню.

Когда же они оба зашли за грань, Данте огромным усилием воли заставил себя подняться и начал одеваться, но все равно не мог выкинуть Иву из головы.

А ведь он совершенно не хотел о ней думать! Он раз за разом повторял, что теперь, после открытия выставки Тальи, пора с этим кончать. Как можно мягче проститься и двинуться дальше. Так будет лучше. И не только ей, но и ему самому. Данте нахмурился. Но если все действительно так, что же его останавливает?

Задумавшись над этим вопросом, он вдруг понял, почему никак не может насытиться Ивой.

Потому что она заставляет чувствовать себя особенным.

Но это же не так!

Он совсем не такой, каким она его считает.

Глядя из окна на спокойную гладь озера, Данте чувствовал, как внутри нарастает какое-то непонятное чувство. Неужели, встретив Анаису, брат-близнец ощутил нечто подобное? Словно оказался на краю чего-то невероятно большого и важного, чего-то такого, что с легкостью сможет подмять под себя всю его жизнь?

– Данте, что с тобой? – шепнула все еще лежавшая в кровати Ива. – Выглядишь так, словно привидение увидел.

Возможно. Призрак прошлой ошибки, что стоил ему отношений с братом.

Но он лишь покачал головой.

– Ничего.

Но она все равно выбралась из вороха простыней, словно очень стройная Венера из морской пены, и, совершенно не стесняясь наготы, подошла и обвила руками его шею.

– Я же вижу, что что-то не так.

Обнаженная женщина смотрела на него снизу вверх так, что он с легкостью мог бы ее поцеловать, положив конец разговору, но сейчас он не видел ничего, кроме полных сочувствия серых глаз, и, не выдержав, Данте отвернулся.

Потому что всю сознательную жизнь бежал от чужого сочувствия. Потому что отождествлял его с жалостью и был слишком горд, чтобы выносить чужую жалость. Его и так уже столько жалели, что хватит до конца жизни. Жалели психологи, которых дед нанял им после оставившей их сиротами катастрофы, жалели учителя в интернате, куда они попали, когда Джованни отчаялся справиться с ними сам… И все они пытались заставить его заговорить, рассказать о своих чувствах.