Неповторимая

Ей хотелось оттолкнуть его. Где-то в глубине души она понимала, что близость может не иметь ничего общего с чувствами. Совсем недавно Дэвид советовал ей найти мужа и обзавестись детьми, намекая, что в мужья ей годится кто угодно, кроме него самого. Но душой и сердцем Шона любила Дэвида, лорда Дагласа, и желала только его одного всю жизнь. Потерять его — значило расстаться с мечтами и желаниями.

И несмотря на то что Шона ненавидела Дэвида за обвинения против нее самой и ее родни… она по-прежнему желала его.

Она не сразу заметила, что он оторвался от ее губ и принялся целовать ее шею, задержавшись на лихорадочно пульсирующей жилке. Она попыталась заговорить, но Дэвид продолжал касаться ее, ласкать, погружая пальцы все глубже.

Ее губы выговорили «нет», но вслух она не издала ни звука, сходя с ума от желания, впитывая его прикосновения и запах…

Ей следовало запротестовать, следовало остановить его, отбиваться — дико и решительно. Давно пора прекратить происходящее, прервать смелые ласки, которые он расточал ей с такой щедростью.

Каким прежде подвергала его она?

Ее рубашка распахнулась. Все жалкие препятствия, на которые так надеялась Шона, исчезли. Он подхватил ладонями ее груди и обвел языком одну, затем вторую. Он касался ее всем телом. Влажное прикосновение его языка разбудило жар, дремлющий где-то внизу живота, и он стал нарастать и угасать, словно волна, набегающая на берег, обдавая Шону, пока продолжались нестерпимые ласки чужих пальцев.

— Это месть? — сумела прошептать Шона.

Он негромко застонал и приподнялся. Не сводя с нее горящих страстью глаз, Дэвид произнес:"

"— В аду я мечтал о тебе, Шона, жаждал отмщения. Мне не терпелось увидеть тебя вновь, и вот ты здесь, а я вновь соблазнен совершенством твоего лица и тела — несмотря на то что я знаю: твоя красота способна быть такой же смертоносной, как пленяющая пляска огня!

— Я же говорила…

— Молчи! — велел он.

Казалось, его тело обратилось в пламя, и это пламя струилось из его зеленых глаз, обжигая Шону. Его губы впились в нее в свирепом приказе, вначале причиняя боль своей страстью и пылом, потом вдруг смягчаясь, а затем вновь становясь требовательными, ищущими, словно вонзались в ее сердце. Наверное, это месть. Но Дэвид прав: при всей страсти его поцелуй оказался невыносимо сладким.