Роковой подарок

И два самых главных ужаса его жизни, два самых страшных кошмара – жена и французы – больше ему не угрожают. И Пьер был так счастлив – должно быть, впервые в жизни.

…Какое счастье, что Толстой ещё не окончательно сдан в утиль! Как хорошо, что он это написал, как будто специально для Мани.

Она больше не боится Алекса и выяснения отношений с ним – всё прояснилось вчера за ужином.

Она не предаёт его, он просто перестал в ней нуждаться.

Скорее всего, он даже не заметит её отсутствия в своей жизни."

"Она не боится Анну – та отправила её в деревню и велела отдыхать от пережитого.

Смертную казнь отменили.

Маня вновь принадлежит сама себе – и жизни в деревне, и весеннему чириканью птиц, и собаке, и собственному образу мыслей. И пусть Алекс называет этот образ «благоглупостями», для неё это единственно возможный способ существования.

По-другому она не может и не сможет никогда!..

Вот сейчас она встанет, поскачет – ну ладно, ладно, пусть похромает! – по лужайке с собакой, напьётся чаю и примется за роман.

Нет, сначала за расследование, а потом уж за роман!.

И напишет хороший роман!

…Выходит, она свободна? Оковы тяжкие больше её не гнетут?…

В дверь осторожно постучали и просунулась Лёлина голова:

– Манечка, – прошептала голова. – Ты спишь?

– Утро красит нежным светом, – пропела Маня басом, – стены древнего Кремля, просыпается с рассветом…

– Да уже почти полдень! Какой рассвет! – Лёля вошла и подала Мане чашку чаю. – Выпей и вставай давай! Я уж думала, что вчера промахнулась с дозой, и ты проспишь до вечера.

– С какой дозой?

– Со снотворным.

Маня глотнула чаю – он всегда приводил её в чувство.

– Лёлик, Алекс бросил меня из-за краха цивилизации и торжества физиологии над культурой.

– Манечка!

– Натурально так, – сказала Маня и ещё отхлебнула. – Ты знаешь, я должна страдать и биться, но мне та-а-ак хорошо! Боже, как мне хорошо!

Лёля присела на край Маниной постели, посмотрела подруге в глаза и пощупала лоб.

– Ты не думай, – Маня отстранила её руку, – я не бесчувственная сволочь.

– Манечка!

– Разумеется, я ещё впаду в отчаяние. А как же? Когда расстаёшься с любимым, требуется впасть в отчаяние!

Маня засмеялась, и вдруг глаза у неё налились слезами.

– Всё же я малодушная, Лёля. Мне так его жалко, он несчастный человек! Но я… ничего не могу с этим поделать. Спасти можно только того, кто хочет спасаться, а он… не хочет. Он хочет только страданий. А я не хочу!

– Я понимаю, – сказала Лёля серьёзно.

– А меня саму спасла Анна, – продолжала Маня.