Небо над бездной

У младенцев в первые сутки жизни и до рождения. Незрелые эритроциты. Интересно. Тут может прятаться один из вариантов разгадки».

Суета и тихая болтовня за спиной слегка раздражали. Это было так скучно, буднично, так реально.

— Кажется, у меня где-то оставалась шоколадка, — сказала Орлик, — да, вот она. Хотите?

— Спасибо, не откажусь. Соня, твой кофе стынет. Шоколадку будешь?

Она едва сдержалась, чтобы не крикнуть «Отвяжись!». Никогда прежде она не испытывала такого холодного раздражения, или даже нет, это новое чувство называлось иначе: брезгливость.

Окажись сейчас с ней рядом любой другой человек, дедушка, мама, Федор Федорович, Нолик, ничего бы не изменилось.

Ей перестали нравиться люди вообще, как биологический вид, как часть постылой однообразной реальности, которая существует внутри времени. Жизнь всякого существа, даже самого прекрасного, неизбежно заканчивается смертью и безобразным разложением.

«Спрашивается, зачем создавать такие сложные игрушки? Неужели только для того, чтобы они ломались, тлели, воняли? Человек осознает, что смертен, и мучается.

Итог всегда один — смерть, разложение. Животное о своей смерти не ведает, но у человека есть разум. Зачем? Чтобы осознавать и страдать? Имитация разумней, интересней. Незрелость эритроцитов вполне может быть связана со способностью всего организма к осмысленной регенерации. А вдруг это есть альтернатива унизительному страданию? У человека восстанавливаются клетки печени, кожный покров, но и то лишь небольшие участки. Что еще? Мозг? Более совершенное существо должно уметь восстанавливать любой поврежденный орган и весь организм в целом».

Внутренний монолог звучал сам собой и так отчетливо, словно это были не ее собственные мысли, а кто-то нашептывал на ухо, подсказывал, объяснял, учил.

Дворник за окном воткнул в сугроб лопату, снял варежки, стянул с головы черную ушанку, зачерпнул горсть снега и протер лицо. Он стоял прямо напротив окна. Голова его, слишком большая для тощего маленького тела, оказалась лысой. Кожа была темной, пепельно коричневой.

Лицо сморщенное, даже не старое, а древнее, как кора трехсотлетнего дуба. Глаза, два больших светящихся пятна, поймали взгляд Сони и уже не отпускали. На таком расстоянии, сквозь стекло, невозможно было разглядеть цвет глаз, но Соня видела, что они светло карие, золотистые. Вероятно, эффект свечения возникал из-за контраста с темной кожей. Размер глаз, пропорции лба и черепа были как у плода на пятнадцатой неделе внутриутробного развития.