Небо над бездной

Наконец остановился, уронил руки, прорычал:

— Ну, считай пульс!

Зубов смотрел, открыв рот, и не мог произнести ни слова. Послушно взял его протянутую руку, приложил пальцы к запястью, взглянул на секундную стрелку своих часов. Стрелка прошла полный круг. Пульс у старика был девяносто ударов в минуту.

— Давление измерять будем? Или на слово поверишь?

— Измеряли с утра. Сто двадцать на восемьдесят, — пробормотал Зубов.

— Вот так, Ваня. А что морда у меня в морщинах и волос нет, это для конспирации.

Зубов прикусил губу, помотал головой.

— Трудно, Федор Федорович. Трудно не свихнуться.

— Еще бы! Ты видишь меня каждый день и не замечаешь перемен. Ты до этого момента в глубине души не верил, что препарат работает. Но он работает, Ваня. В микроскопических цистах заключена сила невероятная, необъяснимая, беспощадная.

— Да почему же беспощадная? — выкрикнул Зубов так нервно, как давно уж не кричал.

Старик медленно, тяжело опустился в кресло.

— Почему беспощадная? — повторил Зубов уже спокойно. — Вы столько лет были прикованы к инвалидному креслу, а теперь чечетку пляшете. Неужели не рады ни капельки?

— Вот сейчас, сию минуту, рад. Даже счастлив. Мнемозина простила меня. Я вспомнил чечетку. Но минута пройдет.

— Тот самый мальчик, которому Михаил Владимирович ввел препарат?

— Да. Мы с ним встретились в феврале двадцать второго года. Была ночь, моя последняя ночь в Берлине. Моросил ледяной дождь. Скверное время для прогулок по парку. Черное небо, голые ветви вековых дубов тряслись от ветра, с них капало за шиворот. Мы промерзли насквозь, зашли в ночное кафе. Там было тепло, дымно, шумно. Играл джаз, пили пиво, отплясывали фокстрот и чарльстон.

— А дальше?"

"— Дальше? — старик сморщился, поправил языком вставные челюсти. — Передышка закончилась очень быстро. Утром я сел в поезд и уехал в Москву. Мне предстояло сделать чудовищный, невозможный выбор. Я чувствовал себя жалким ублюдком.

Старик замолчал, закрыл глаза. Рука его машинально поглаживала уснувшую Мнемозину.