Не хочешь по-хорошему?

И об утерянном документе, в котором после вдруг изменился год рождения ребенка, странно, не находишь?

Слышу ее шумный вдох, дыхание перехватывает, и я крепче вцепляюсь в трубку, будто это поможет удержать Ангелину на связи.

— Мы не теряли ребенка, врач все напутал. Ты была беременна все это время и родила в день похорон своего папаши, по срокам сходится.

Ангелина продолжает молчать, а я вдруг ощущаю непреодолимую потребность оказаться сейчас с ней рядом, чтобы видеть ее лицо.

— Знаешь что самое обидное во всем этом? — тишина в трубке позволяет продолжить, наверно надо отвести телефон от уха, чтобы проверить не бросила ли она трубку, но я не могу пошевелиться из-за стягивающей нутро боли.

— Ты скорее всего знала о своей беременности, когда ставила подпись на документе о разводе, — желчь подкатывает к горлу, и я делаю вдох, чтобы ее прогнать. — Ты знала, как тяжело мне было отпустить тебя и как я скорбел о ребенке, которого мы якобы потеряли…

Горло сдавливает, и я слышу в трубке всхлип и прикрываю глаза, беря себя в руки.

— Неужели я настолько дерьмовый человек, что не заслужил знать правду Ангел? Настолько конченный, что ты предпочла молчать и не развеивать миф о том что мы потеряли его, детка?

Сжимаю телефон, и пластик хрустит. Тру переносицу большим и указательным пальцами, чувствуя как в грудине особенно отчетливо стучит пульсом пустота."

"— Ты бы меня не отпустил… — произносит так тихо, что я думаю, ослышался, но смысл ее слов как лезвие полосует по сердцу, и я прикрываю глаза, чувствуя себя тем самым дерьмом.

В глубине души еще тлела надежда, что она не знала, что это именно тот ребенок, которого мы якобы потеряли, хотя как мать может этого не знать? Она шла на обман сознательно.

— Я отпустил тебя, потому что любил. Знал, сколько дерьма тебе сделал, и дал свободу поэтому. Хотел спасти от себя самого, от своей больной гребаной любви к тебе. А сам подыхал без тебя. Сам себя разрушал каждый день, потому что без тебя суки мне жизнь не нужна была. И без нашего ребенка… — хрипотца мешает говорить, и я прочищаю горло.

— Поклялся тебя не трогать! Не узнавать о тебе ничего. Дал слово и держал. И знаешь, никогда в жизни я не жалел ни о чем так, как об этом.

Ангел продолжает молчать, и я в сотый раз проклинаю расстояние, потому что говорить все это находясь рядом было бы в разы честнее, но я не могу видеть ее лица и не могу ее коснуться, а это отравляет кровь сильнее яда любой гадюки.

— Я хочу увидеться с сыном, Ангел. Не лишай меня этого права.