Не было бы счастья...

Участники поминок разъехались уже к ночи. Глаша с помощницей убирали посуду в парадной столовой. А мы ― Аркадий Борисович, Влад, отец Митрофаний, Ариадна, Федор и я ― расположились в зимнем саду. Стол был сдвинут в сторону, плетеные кресла живописным кружком стояли недалеко от искусственного водопада. Китайские фонарики подсвечивали карликовые пальмы и апельсиновые деревья. Ариадна выглядела уставшей. Отец Митрофаний, по-моему, немного перебрал, его движения были несколько порывисты. Влад и Аркадий Борисович о чем-то негромко разговаривали возле водопада.

Федор кормил меня клубникой из хрустальной вазы и, кажется, совсем забыл, по какому поводу мы здесь собрались, во всяком случае, он шептал мне на ухо милые глупости, от которых я краснела и прятала глаза. В оранжерею вошла Глаша. Она держала в руках большой поднос с заварным чайником, кофейником, молочником, чашками и блюдом с пирожными. ― О, Боже, ― вздохнула Ариадна. ― От моей талии останется одно воспоминание. ― Глаша, вы сегодня и не присели ни разу. Зовите дядю Осипа из кухни, помянем Эмму Францевну все вместе по русскому обычаю, ― предложил Аркадий Борисович. Глаша благодарно улыбнулась доктору и похромала из комнаты. Мы сидели в молчании, осознав, что это наш последний вечер в Трофимовке. Скорее всего, мы больше никогда не встретимся в суете повседневной столичной жизни. Дни, проведенные в имении, канут в прошлое, оставив привкус неразгаданной тайны. Дядя Осип вплыл в зимний сад, так и не сняв белый фартук и поварской колпак. За ним семенила домоправительница с подносом в руках, на котором стояли рюмки и бутылки коньяка, красного вина и португальского портвейна. ― Вот ироды, ― ворчала она. ― Всю водку вылакали, а ведь десять ящиков было. Придется коньяком поминать. Мужчины благоговейно наполнили пузатые рюмки коньяком сорокалетней выдержки. Глаша подумала и разрешила себе налить до краев высокий стакан портвейном. Мы с Ариадной переглянулись и попросили красного вина в чисто символической дозе. ― Ну-с, ― вздохнул Аркадий Борисович. ― За помин души рабы Божей, необыкновенной женщины, незаурядной личности и яркой представительницы вечной тайны мироздания. Пусть земля ей будет пухом... Доктор заблестел глазами, глотнул из рюмки и закашлялся. ― Надо будет памятник поставить, ― задумчиво сказала Ариадна. ― У меня есть знакомый скульптор. Думаю, черный мрамор ей бы понравился. ― Боже мой, Боже мой! ― совсем закручинился Аркадий Борисович.