Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Что ж, задавайте ваши вопросы… Мне хочется, чтобы вы изловили этих мерзавцев и отправили их на виселицу…

– Увы, Ульяна Игнатьевна… – сказал Ахиллес. – Смертью у нас казнят исключительно за политические преступления, а уголовные, сколь бы ни были тяжелы, подлежат лишь каторге. Впрочем, и вечная каторга – не благодать судьбы, скорее наоборот…

– Жаль, что так обстоит… Что вы хотите знать?

– Ваш супруг часто засиживался в кабинете за какой-нибудь работой после полуночи?

– Довольно редко, так что я была несколько удивлена.

– Он предупредил вас заранее, что собирается работать?

– Да, за ужином.

– Часов в восемь вечера, я так полагаю?"

"– Да, мы обычно ужинаем в восемь… разумеется, если нет гостей. Муж сказал еще за супом, что будет работать после полуночи, так что я могу ложиться спать, не дожидаясь его… Должно быть, дело было вовсе уж неотложным.

– Увы… – кивнул Ахиллес.

– Боже мой, значит, его вульгарно убили из-за денег… Будь они прокляты… Я ведь сто раз говорила ему, что следует поставить вместо этих дурацких крючков надежный хороший засов. Будь на двери засов, ничего бы и не случилось, верно?

– Пожалуй, – кивнул Ахиллес.

– Ну вот… А они наверняка просунули в щель нож и подняли крючки. Я так уверенно предполагаю, потому что на моих глазах полицейские именно так открыли дверь в кабинет – взяли два ножа из кухни, один сломался, а другим удалось поднять крючок…

– Да, я знаю, – сказал Ахиллес. – Вы не спускаете на ночь собаку?

– Отчего же. Фома Трезора спускает с цепи что ни вечер. И вновь сажает рано утром, когда рассветет. Не то чтобы мы так уж боялись грабителей, просто… Просто у купцов так уж принято.

– Понимаю, – кивнул Ахиллес. – А сколько лет вашей собаке?

– Года четыре. К чему такие вопросы?

– Четыре года… – задумчиво сказал Ахиллес. – Можно сказать, цветущий возраст. Кто-то мне говорил, что один год собачьей жизни равен семи человеческим… Он, насколько я понимаю, хороший сторож? Не забуду, сколь яростным лаем он меня встретил…

– Да, сторож он отличный…

– Есть нечто странное, – сказал Ахиллес.