***надцать лет спустя

Потому что не слышала, чтобы кто-то из их ребят, попавших на Кавказ, приезжали в такие вот отпуска.

О его ранении она знала, и до сих пор, когда вспоминала, как зареванная Ириска прибежала к ней, захлебываясь словами, одновременно плача и пытаясь успокоить, в груди начинало противно покалывать. И коленки становились какими-то пустыми. Вроде, и есть у неё ноги, но держать они отказываются.

Даже сейчас, стоило об этом подумать, в висках больно заломило, а в груди почему-то стало не хватать воздуха.

Наверное, потому что именно тогда Лариса четко поняла, что он на войне.

Не на той, которую показывают по телевизору, а на настоящей.

На той, где людей убивают, и они уже никогда не возвращаются. Живыми.

Потому что «груз двести», может, и привезут. Если будет что привозить.

Слухи по городу и так ползли самые страшные. Про изуродованные тела, которые и опознать-то почти невозможно. Про тех, кто просто бесследно пропал, и когда родители этих ребят пытались узнать, что с их сыновьями, комиссары отводили глаза и преувеличенно бодро убеждали, что ребята найдутся.

Той ночью, слушая сонное дыхание оставшейся на ночь подруги, Лара странно и резко повзрослела. Ведь он там, где убивают и умирают. И, получается, ему тоже, скорее всего, приходится…

Нет, особым идеализмом или наивностью она не страдала, но только теперь окончательно дошло, где именно находится Саша, и что там происходит. Как и то, что он, наверное, тоже изменился.

"Даже её собственная жизнь, такая спокойная и чуточку скучная, стала казаться ненастоящей. Университет, одногруппники, преподаватели, наступающая сессия… Это казалось немного картонным, как будто настоящая жизнь где-то далеко, а тут так, её подобие.

И той ночью она, поначалу воровато оглядываясь – не видит ли кто? – тайком встала на колени возле повешенной в гостиной «для порядка» иконой Казанской Богородицы, и, сжимая в потной ладони нательный крестик, начала молиться. Неумело, не зная правильных слов.