Мышь

Она перегнулась через старика и открыла бардачок: есть! Пусть изрядно расплавившиеся от жары, но в бардачке лежали несколько батончиков Snickers — Тонин перекус на время длинных поездок и ещё более длинных ожиданий. Каждый раз, когда они застревали надолго или у суда, или в пробке, она доставала себе шоколадку. Пара конфет и бутылка теплой воды — сейчас и ей, и старику эти простые вещи были милее, чем самая богатая накрытая поляна.

Старик надкусил батончик.

— Вообще-то начинать день со сладкого вредно.

 — К старику вернулась его «учительская интонация». — От сладкого резко повышается уровень сахара с тощакового значения. Это провоцирует большой выброс инсулина в ответ на этот скачок, сахар снова падает вниз, и в результате организм снова чувствует резкий голод. И так по кругу.

— Ой, да какая разница! Я два дня не жрала, я сейчас сапог бы с радостью съела!

— Тоже правда. Даже не знаю, зачем я это сказал — сила привычки!

Старик дожевал шоколадку и снова уставился в окно.

— Мне кажется, если мы сейчас никуда не едем, вам стоит выключить мотор и не жечь бензин.

Тоня чуть не поперхнулась водой. Как эта простая мысль не пришла ей в голову! Она срочно повернула ключ в зажигании — сначала надо понять, куда они едут. И как вообще у них это получится…

А ведь как сформулировал этот старик, не рявкнул, не обозвал Тоню словом каким-нибудь нехорошим, а деликатно сказал. Для Тони это был новый опыт, и она искоса посмотрела на Старика, как бы ожидая подвоха, оскорбительного продолжения.

Но Старик молчал.

— А тебя… Вас как зовут?

— Зовите меня просто Лавр.

— Смешное имя, я думала лавр — это приправа…

— Нет, Тоня, вы имеете в виду Laurus nobilis, Лавр благородный. Это кустарник, который, действительно, используют в готовке. Моё же имя — это сокращение от Лаврентий.

Тоня кивнула.

— Такое я знаю. Как Берия?

Лицо Лавра помрачнело. Впервые Тоня увидела на нём что-то такое, что не сочеталось с его образом тихого, интеллигентного профессора.

Что-то, что Тоня привыкла видеть среди коллег — злобу. Или, может, это была горечь?

— Знаете, это имя уничтожило мою семью…

Старик сделал паузу и отвернулся, как будто эти слова вызвали у него острую реакцию, и он мог заплакать. Тоня хотела что-то сказать, но Лавр повернулся. Глаза у него были сухими. Он продолжил. Чуть тише, чем обычно.

— Мой отец был сыном священника. Он родился прямо накануне революции.