Молчи обо мне

Быть абсолютно слабой, чувствовать сильную руку, даже если она иногда будет оставлять отпечаток пятерни на моих ягодицах.

Это — только наше. Подчинение и желание быть покоренной, взятой.

В конце концов — намертво прижатой к его груди, когда мы в унисон сливаемся в одном на двоих стоне удовольствия.

— Боялся, что разбудим Хельга, — посмеивается Лука, пока я прижимаюсь губами к красным полосам на его плечах. — Не смог бы остановиться. Ехал к тебе со стояком, как школьник.

Я, как раскаявшаяся кошка, зализываю оставленные мной же раны, но не собираюсь просить прощения ни за одну из них.

Лука помогает мне одеться, но я слишком разомлела, чтобы твердо стоять на ногах и, как маленькая, сразу двумя руками держусь за его локоть.

— Давай останемся тут до следующих выходных? — предлагает Лука, выкладывая из пакета рыбу, мясо и кучу свежих овощей. — Втроем.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— У меня заседание финансовой комиссии, — на всякий случай напоминаю я, хоть от перспективы быть вместе еще целую неделю приятно щиплет глаза.

— На нее я тебя отпущу.

— Но Хельг…

— Женя, мне тридцать пять, я справлюсь с нашим ребенком."

"Мы пересекаемся взглядами, словно два вора, которые в полной тишине нащупали руки друг друга над желанным сокровищем.

Он не сказал это нарочно, чтобы покрасоваться и записать себе дополнительные очки.

Он просто… вот такой.

Все воскресенье мы проводим буквально как два тюленя: валяемся в кровати, изредка переползая на диван, чтобы поиграть с Хельгом, и пару раз, накинув теплые вещи, выходим во двор, где в три пары рук лепим кривого снеговика с картонным носом.

А вечером, когда сын буквально отключается от переизбытка впечатлений, валяемся на полу перед камином: пьем чай с лимоном и имбирем, едим вафли с шоколадным крем-сыром и просто разговариваем.

Лука сразу замечает это и накидывает на меня еще один плед, потирает поверх него плечи, разгоняя кровь. Я не знаю, как сказать ему, что боюсь жить.