«Молодая Гвардия» (Первая редакция, 1945 г)

- Что же ты делаешь? Ты же губишь себя! Уходи немедленно!… - в порыве материнского отчаяния воскликнула Елизавета Алексеевна.

- Не пойду я, - тихо сказал Толя. - Чего же я пойду? - И он махнул шапкой.

Нет, он не мог никуда пойти, если Володя в тюрьме.

В тот же день была арестована Тося Мащенко и еще кое-кто из рядовых членов «Молодой гвардии».

Никто из оставшихся на свободе не мог предположить, что эти новые аресты, их приливы и отливы зависят от страшной стихии признаний Стаховича. После того как он выдавал кого-нибудь, ему давали отдых.

Начинали мучить снова, и он опять кого-нибудь выдавал.

Но эти аресты, как предсказывал Олег, не затронули Первомайки и поселка Краснодон. И Уля вернулась домой.

Проснувшись в своей постели после того, как она столько дней провела у подруг, Уля по внутренней потребности отвлечь себя от тяжелых мыслей, с рвением занялась домашними делами, вымыла пол, собрала завтракать. Мать, посветлев оттого, что дочка дома, даже встала к столу. Отец был угрюм и молчалив.

Все дни, что Уля не ночевала дома, а только днем забегала на час другой проведать родных или взять что-нибудь, все эти дни Матвей Максимович и Матрена Савельевна только и говорили об арестах в городе, избегая смотреть в глаза друг другу.

Уля попробовала было заговорить о посторонних делах, мать неловко поддержала ее, но так фальшиво это прозвучало, что они обе смолкли. Уля даже не запомнила, когда она вымыла и перетерла посуду и убрала со стола.

Отец ушел по хозяйству.

Уля стояла у окна, спиной к матери, в простом темно-синем с белыми пятнышками домашнем платье, которое она так любила.

Тяжелые волнистые косы ее покойно, свободно сбегали по спине до гибкой сильной талии; ясный свет солнца, бивший в оттаявшее окно, сквозил через вившиеся у висков неприглаженные волосы.

Уля стояла и смотрела в окно на степь и пела. Она не пела с той поры, как пришли немцы. Мать штопала что-то, полулежа в постели. Она с удивлением услышала, что дочь поет, и даже отложила штопку.

Дочь пела что-то совсем незнакомое матери, пела свободным грудным голосом:

…Служил ты недолго, но честно

Во славу родимой земли…

Никогда Матрена Савельевна даже не слышала этих слов. Что-то тяжелое, скорбное было в пении дочери,

…Подымется мститель суровый,

И будет он нас посильней…

Уля оборвала песню и все стояла так, глядя в окно на степь.

- Что это ты пела? - спросила мать.

- Так, не думаючи, что вспомнилось, - сказала Уля, не оборачиваясь.