Дядя самых честных правил 11

Но как бы ни спорили учёные мужи о его классификации, он неизменно работает столетие за столетием — развеивает Знаки, Печати и заклятия Талантов. Только эфира в него нужно вложить раза в два больше, чем ушло на разрушаемую структуру. Ну и расстояние должно быть совсем небольшим, меньше, чем величина самой фигуры.

Ни с тем, ни с другим проблем не возникло. Эфирной «пряжи» у меня было вдоволь, а шпага нарисовала «Z» прямо перед толстяком. Символ на мгновение ярко вспыхнул, а по эфиру прокатилась очищающая волна.

— А-а-а-а!

Судорожно стряхиваясь, толстяк заметался туда-сюда, вереща и срываясь на писк.

Женщина, прижатая к стене вторым воякой, наблюдала за этой сценкой широко распахнутыми глазами.

— Это он! — вскрикнула она. — Он! Чёрный лис! Сеньор Зорро!

На её лице появилась решимость, и она со всей силы оттолкнула своего мучителя.

— Сеньор Зорро! — она схватила меня за руку. — Спасибо! Спасибо! Я всем расскажу, что вы вернулись!

И бросилась прочь из переулка, быстро исчезнув в темноте.

— Что? — Киж закашлялся. — Как она вас назвала?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Может, привиделось что-то. Давай закончим с этими сеньорами и уберёмся отсюда.

Киж вопросительно глянул на меня и провёл ладонью по горлу.

— Обойдёмся без крайних мер.

Не убирая шпагу, я двинулся вперёд. Толстяк уже перестал визжать и тёр ладонями лицо, пытаясь убрать остатки эфира. Но это не помешало ему увидеть обнажённый клинок.

— Нет, сеньор! Нет! — он вскинул руки. — Сеньор, не надо меня убивать! Даю слово, я больше не буду так делать! Бесы попутали, это всё бесы!

— Кого ждём? — я указал шпагой на торчащее пузо. — Мальчика или девочку?

— Что⁈ Я не… — толстяк несколько раз моргнул, пытаясь вникнуть в мои слова.

Его товарищ так и не поднялся. Как упал на землю, так и остался лежать. Я уж было подумал, что он ударился головой и помер, но услышал тихое похрапывание. Вот уж действительно бог бережёт пьяных и убогих.

— Отпустите меня, сеньор! — принялся канючить толстяк. — Не надо меня убивать, прошу. У меня осталась старушка-мать, для которой я единственный кормилец и утешение в старости.