Детдом

Потом Антонина спросила дрогнувшим голосом:

– Послушай, Оля, а у тебя в детстве, совсем-совсем давно, был такой маленький пластмассовый пупсик?

– Да, – сказала Ольга и медленно сползла со стула на пол, потеряв сознание. Никто так и не понял, вспомнила ли она пупсика, или просто из последних сил ответила так, как всегда отвечала на все вопросы.

Сидящая на полу Настя Зоннершайн положила голову Ольги к себе на колени и осторожно похлопала девушку по бледным, ввалившимся щекам. Она видела, что так делали в каком-то фильме.

Виталик отправился на кухню, по-видимому, за водой.

– Интересно, что они все сейчас делают на Белом море? – неизвестно у кого спросила Антонина.

* * *День был светлый и веселый, как фонарик. Ветер сильно шумел в темно-зеленой, просвеченной солнцем листве тополей. На скамейках и на асфальте лежала тонкая светло-бежевая пыль. Ольга ела мороженое-трубочку, а Варсонофий – большой сливочный брикет. Брикет таял и сладкие капли, похожие на белые пуговички, стежкой капали на порыжевшую рясу.

– Так ты, Ольга, хочешь быть певицей или нет? – спросил Варсонофий. – Я так и не понял.

– Да. Хочу, – кивнула Ольга и аккуратно лизнула мороженое. – Мой кумир – Эдит Пиаф.

Варсонофий покачал головой, но ничего не сказал. Как несостоявшийся служитель культа, он лучше других знал, что там, где речь идет о кумирах, слова ничего не значат.

– А почему же ты тогда от этой Огудаловой тоже сбежала? – снова спросил он, помолчав.

"– Да. Это было очень смешно, как в детском кино. Мария Алексеевна никуда меня не отпускала, боялась, наверное, что я опять с ума сойду или снова в монастырь убегу. Она хотела, чтобы я подписала какой-то контракт, но я понимала, что нельзя (я же в этом совсем не разбираюсь) и отказывалась. Говорила, что мне надо посоветоваться с Владимиром и Клавдией Петровной… – девушка вспомнила, и ее глаза потемнели от горя, как темнеет лес, когда на него находит облачная тень.