Мой личный ад

Повиснуть неловкой паузе не дал здоровый мужик лет тридцати, вошедший на кухню.

— Михаил, — протянул он руку гостю без лишних приветствий.

— Гриша, — так же кратко представился Птицын, отвечая на рукопожатие.

— Мелочь, — кивнул Миша Оле.

— Оглобля, — не осталась в долгу та, вынуждая Гришу хмыкнуть.

— Ну, закончили обмен любезностями? — объявилась на кухне и Света. — А то я кофе хочу больше, чем трахаться.

Оля только глаза закатила, поспешив объяснить:

— Они всегда такие, Гриш, не обращай внимание.

— Да, Гриш, лучше соскреби уже свою женщину с кровати, а то и присесть негде, — поддержал беседу Михаил.

— Да встаю я, — заворчала Оля, поднимаясь с дивана и собирая постельное белье.

— Как вы тут спали вдвоем вообще? — не удержался Миша, оценивая небольшую ширину своего кухонного дивана.

— Без задних лап, — кратко ответил Гриша, — как на облаке.

— Какой он у тебя милашка, — расплылась в улыбке Света.

Оля почла за лучшее покивать.

— Кофе, яичницу будете, дети?

— Свет, может бутербродами обойдемся? Ты же спалишь даже яйца, — заныл Миша.

 — А до приличного ресторана еще лететь сто лет. Я с голода помирать не хочу.

— Не спалит она ничего, — вступилась за сестру Ольга, но без лишнего энтузиазма.

— Угу, конечно, — буркнул здоровяк. — Гриш, по секрету: они обе даже сосиски без пожара не отварят. Семейное проклятие. Беги, если любишь вкусно пожрать.

— Ну чего ты несешь? — взъерепенилась Света, но при этом покорно нарезала колбасу, сыр и хлеб.

— Да я пошутил, детка. Ты у меня круче Гордона Рамзи, — чмокнул он подругу в щеку, заливая кофе кипятком, но, обернувшись к Грише, одними губами проговорил: — Беги, парень, беги.

— Идиот, — буркнула себе под нос Оля, пододвигая столик к дивану, за которым через минуту все четверо устроились на завтрак.

За перекусом и легкой болтовней пролетел час. Света и Миша засобирались в дорогу. Распрощавшись и пожелав молодежи хороших выходных, они вызвали такси и уехали.

Гриша сам не понял, как они с Олей оказались в комнате на кровати. Она так и не переоделась, была в пижаме с мишками, которая буквально убивала его.

Он ничего не смог с собой поделать, целовал и обнимал, не желая вспоминать о воздержании и принципах, которыми так дорожил. Ее губы сводили с ума, и кожа была такой гладкой и мягкой на ощупь. Едва сдерживаясь, чтобы не касаться груди, чтобы не потрогать ее между ног, Гриша целовал и целовал свою Валькирию, понимая, что пропадает, что слабеет, что полностью растворяется в ней и взаимном желании.